Эксоцман
на главную поиск contacts
Интернет-конференция
Россия: варианты институционального развития

с 25.10.06 по 15.12.06

Особенности либерализации и модернизации России во второй половине XIX–начале ХХ вв. в контексте европейского развития

В.П.Филатов
 Написать комментарий Ваш комментарий
(для участников конференции)


В наши дни, как полтора века назад, в российском обществе идут споры о путях вхождения страны в мировое экономическое и политическое пространство. В этих спорах, как это нетрудно видеть, обсуждаются весьма схожие ключевые темы: Россия и Запад, экономическая модернизация и политическая либерализация. Вместе с тем контекст дискуссий, конечно, существенным образом изменился.

В наши дни, как полтора века назад, в российском обществе идут споры о путях вхождения страны в мировое экономическое и политическое пространство. В этих спорах, как это нетрудно видеть, обсуждаются весьма схожие ключевые темы: Россия и Запад, экономическая модернизация и политическая либерализация. Вместе с тем контекст дискуссий, конечно, существенным образом изменился. Если еще столетие назад Запад для России олицетворялся преимущественно наиболее развитыми европейскими державами – Англией, Францией и Германией, то ныне речь идет об адекватном включении нашей страны в сложную структуру глобализирующегося мира. Тем не менее, Запад, путь и в более широком смысле – как совокупность стран с наиболее развитыми структурами рыночной экономики, с наибольшими достижениями в области науки и высоких технологий, с развитыми либерально-демократическими режимами – выступает для современной России приблизительно таким же ориентиром, каким для нее была Западная Европа в середине XIX в.

Любопытно также, что период великих реформ, в который Россия вступила с 1860-х гг., в международном плане во многом напоминал нынешнюю глобализацию. Такие факторы, как бурный рост мировой торговли, вывоз капитала, введение золотого стандарта, стремительное развитие торгового флота и железных дорог, возникновение огромных колониальных империй, показывают, что с середины ХIХ и до начала XX в. мир явно двигался в направлении глобализации. Основной тон в этом процессе задавала Англия – наиболее развитая в то время страна в экономическом и политическом отношении. «Впервые европейская экономика, потеснив другие, стала претендовать на доминирующую роль в мировой экономике и отождествляться с нею в мире, где любые препятствия отступали вначале перед анг­личанином, а затем перед европейцем. И так продол­жалось вплоть до 1914 года» [Бродель 1993, с. 109]. После Первой мировой войны это движение прервалось, началась драматическая эпоха диктатур и тоталитарных режимов, раскола мира по идеологическим, военным и экономическим блокам.

В данной работе ставится задача проанализировать судьбу экономических преобразований и ценностей либерализма в России в контексте общеевропейского процесса модернизации.

Следует учитывать, что обычный модернизационный подход дает лишь весьма приблизительную картину переноса и адаптации капиталистических институтов, столкновения ценностей модернизации и традиционализма в тогдашней России. Поэтому важным представляется показать, во-первых, что «Запад» как некое собирательное понятие в то время реально выступал набором разных образцов развития для России, во-вторых, что в стране в существенной степени проявлялось то, что ныне называют «зависимостью от траектории развития». Эта зависимость проявляется в том, что предпо­сылки модернизации и либерализации различаются по странам, что они обусловлены историей и культурой определенной страны. Такой подход позволяет лучше проследить общее и особенное в судьбе российского либерализма, понять причины того, что путь к экономической и политической свободе в нашей стране был трагически прерван в начале XX в.

  

Российская модернизация: от либерализма к марксизму

Бурный рост экономического могущества стран Западной Европы, их активное продвижение в незападные регионы сделал невозможным для большинства мира прежнее развитие. Многие великие государства – Китай, Оттоманская империя, Япония – пытались защититься от проникновения разрушающего, как им казалось, западного влияния тем, что создавали на его пути максимально возможные барьеры. Однако попытки сохранить свои прежние политические и хозяйственные уклады за такими стенами мало кому удавались, поскольку западное влияние было не только империалистической или торговой экспансией, но и вызовом истории.

Россия в XIX в. принимала этот вызов в весьма специфических условиях. Ряд факторов позволяли российскому обществу, по крайней мере его верхним слоям, считать страну европейской державой. Это и последствия преобразований Петра I, и ориентированная просветительскими идеями политика Екатерины II, сопровождаемая военными успехами в европейском регионе, и наконец, впечатляющая победа в союзе с западными странами над Наполеоном. И в экономическом плане послепетровская Россия показала определенные успехи и до определенной поры не выглядела безнадежно отставшей от западноевропейских стран. Конечно, она отставала по уровню развития экономики от Англии и Голландии, но многим другим странам она не уступала. Известно, например, что по выплавке чугуна Россия во второй половине XVIII в. занимала ведущее место в мире, обгоняя в этом даже Англию, которая в это время уже вступила в промышленную революцию. Однако хозяйственные достижения страны определялись в основном ее огромными ресурсами, а главное обеспечивались экономическими структурами, существенно отличающимися от тех, которые существовали в европейских странах. Играющие главную роль казенные мануфактуры по-прежнему использовали крепостной труд. Крестьянские мануфактуры  возникали вне городов, а их хозяева все еще оставались крепостными. В отличие от Западной Европы, где среди предпринимателей росло число дворян, российские дворяне, за редкими исключениями, не занимались промышленной деятельностью. Основная часть русских предпринимателей формировалась из крестьян и посадских людей, однако они сталкивались с нехваткой свободных трудовых ресурсов, поскольку законом лицам недворянского происхождения запрещалось покупать крестьян для своих предприятий.

Поэтому можно утверждать, что к началу XIX в. в России был достигнут максимально возможный уровень развития производства на основе такой «полуазиатской» системы хозяйства. Но этот путь был тупиковым, и Россия стала быстро отставать от переходящего к капиталистической системе Запада.

Осознание этого факта заставило многих русских философов и историков искать причины отставания России. Наряду с лежащими на поверхности – монгольским завоеванием и затянувшимися крепостными порядками – в этом поиске был прояснен целый ряд факторов, которые определяли ее «зависимость от траектории развития» и препятствовали ее органичному включению в семью европейских народов, несмотря на то, что со времен Бориса Годунова все правители страны так или иначе стремились продвигаться в сторону Западного мира. Рассмотрим кратко главные из этих препятствий либерализации и модернизации экономической жизни в том виде, как они выделялись и представителями западничества, и славянофильства.

Многие из них полагали, что важным препятствием модернизации страны являются сложившиеся в России отношения собственности [Русская философия собственности 1993]. Страны Западной Европы унасле­довали от Римской империи понятие частной собственности, опирающееся на хорошо развитую юридическую основу. Собственность имела самостоятельное значение и не обязательно отождествлялась с властью. Многовековая культура частной собственности отработала такое качество хозяйствующей личности, как индивидуализм и экономический рационализм, что было важно не только для личности, но и для экономической жизни в целом.

Россия в отличие от Запада не имела римских понятий собствен­ности. История сложилась так, что начавший развиваться институт частной собственности в Киевской Руси был замещен в дальнейшем нерасчленен­ностью собственности, слиянием власти и собственности, прежде всего – центральной для крестьянской экономики России собственности на землю. Феномен «власти-собственности» оказал очень суще­ственное влияние на отношение к этому институту вообще и наложил и на него нравственно-этический отпечаток. Русскому человеку было свойственно убеждение «правда выше принципа собственности».

Другое важное отличие усматривалось в том, что в западноевропейских странах социальная структура формиро­валась преимущественно снизу на основе учета взаимных привилегий и обязанностей различных слоев общества, что вело к постепенной либерализации форм правления. В Рос­сии организация общества происхо­дила в основном сверху.

Очень важное отличие России состояло в слабости инфраструктуры, необходимой для буржуазных преобразований. На Западе такой инфрастуктурой выступал прежде всего город. Там, как отмечал С.М. Соловь­ев, город разбогател и освободил село. Хотя в России в отдельные исторические периоды роль городов была достаточно велика (Киевская Русь, Северо-Восточная Русь, Псков, Новгород), но их существование не стало маги­стралью экономического развития России, оно также во многом было подорвано фео­дальной раздробленностью и монгольским нашествием. При этом города складывались не как центры ремесла и торговли, а создавались прежде всего как опорные пункты власти. В результате в докапиталистическом раз­витии страны отсутствовала стадия развитого городского хозяйства.

Об этом коренном отличии европейской истории от русской очень хорошо написал выдающийся русский экономист М.И. Туган-Барановский: «Сред­невековый город, цеховое ремесло были почвой, из которой выросла вся цивилизация Запада, весь этот в высшей степени своеобразный общественный уклад, который поднял человечество на небывалую культур­ную высоту. Город создал новый общественный класс, которому суждено было занять первенствующее место в общественной жизни Запада — буржуазию. Достиг­нув экономического преобладания буржуазия стала и политически господствующей силой и вместе носи­тельницей культуры и знания... Историческое раз­витие России шло совершенно иным путем. Россия не проходила стадии городского хозяйства, не знала цехо­вой организации промышленности — и в этом заклю­чается самое принципиальное, самое глубокое отличие ее от Запада, отличие, из которого проистекали, как естественное последствие, все остальные. Не зная го­родского хозяйственного строя, Россия не знала и той своеобразной промышленной культуры, которая яви­лась отправной точкой дальнейшей хозяйственной ис­тории Запада» [Туган-Барановский 1991, с. 419-420].

В России также гораздо более существенную роль, чем в западных странах, в экономической жизни играло государство.  Особенно это заметно с эпохи Петра I. При этом государство и правящая элита, всегда в хозяйственной жизни преследовали собственные интересы, связанные прежде всего с усилением военной мощи страны и с международной торговлей. Это необходимо учитывать при рассмотрении проблемы экономического своеобразия России. Так, интерес к международной торговле с Европой приводил постоянной борьбе за доступность морских путей торговли как параметру, имеющему государственное значение. Отсюда стремление «прорубить окно в Европу» на Балтике, регулярные войны с Турцией за проливы. Развитие внутреннего рынка меньше беспокоило власть, в результате экономическая активность «верхов» и «низов» часто оказывалась разнонаправленной.

Россия очень отличалась от стран Запада по своим размерам и характеру заселения своих обширных пространств. Нужно отметить, что на этот факт обращали внимание многие русские мыслители, полагая, что это повлияло на российскую ментальность, а через это и на традиции хозяйствования. Вот что пишет об этом известный философ Ф. Степун [Русская философия собственности 1993]. Он отмечает, что четыре века после освобождения от монгольского ига русский народ жил делом расширения Российского государства. В результате этого Россия от царя к царю все шире раздвигалась на север и восток, на юг и на запад, не встречая естественных пре­пятствий своему быстрому росту. За четыреста лет территория России увеличилась в 36 раз. Труд по расширению де­ржавы был громаден, но он не был тем, что под «трудом» понималось в Западной Европе. Этот не было упорной, система­тической работой по окультуриванию приобретаемых пространств. В результате получалась безрадостная картина: редкая сеть дорог, скупо разбросанные города и деревни, убогие бревенчатые избы. Постоянный колониза­ционный размах России, прилив хлебород­ных равнин, которые приходилось наспех заселять, лишал народ не только необходимости, но и возможности тщательного труда на земле. В результате сто­летиями создавался стиль малокультурного хозяйствования на земле. Этот стиль не мог не влиять на все стороны народной жизни. Русский крестьянин дожил до XX в., не войдя в привычное общение с машиной, которая на Западе про­извела переворот экономики, отделили по сути две эпохи: религиозной культуры средневековья и новоевропейской цивилизации. Машины производят рационализацию мышления, они вносят в массы точное знание и экономический расчет. Степун считает, что если бы русские крестьяне к концу XIX века превратились в просвещенных собственников и культурных фермеров с дизелями и тракторами, то последующая история страны имела бы другой характер.

Точкой перехода от идейных споров между западниками и славянофилами о необходимости модернизации страны к практическим реформа стало поражение России в Крымской компании. Это был своего рода «момент истины», который позволил многим избавиться от иллюзий в оценке реального положения России. Ее устарелый парусный флот мало что мог противопоставить вошедшим в Черное море английским и французским пароходам. Рационально организованная и вооруженная современным оружием западная армия достаточно легко одолела русское войско. Это пораже­ние наглядно показало степень отсталости России. В результате заключения в 1856 г. в Париже унизительного мирного договора России было запрещено держать флот на Черном море, она утратила дунайские земли. Международному престижу страны был нанесен колоссальный урон, рухнула вера в национально-государственную исключительность страны, в правильность ее внутренней политики, исходившей из принципа «Запад нам не указ». Все это заставило вступившего на престол Александра II приступить к либеральным реформам, которые должны были привести Рос­сию в западный мир.

Ход и содержание политических и экономических реформ в России второй половины XIX в. хорошо известен. Поэтому сосредоточимся на вопросе о том, какие варианты идеологии были востребованы для оправдания и стимулирования либерализации и индустриализации страны. На наш взгляд, если учесть все сказанное об историческом своеобразии России и затянувшейся отсталости ее экономики, то даже использованная выше модель «запаздывающей модернизации» представляется слишком слабой для ответа на поставленный вопрос. Как представляется, многое становится на свои места, если исхо­дить из общего представления о России второй половины XIX в. как о «разви­вающейся стране»[1]. В том значении этого понятия, которое используется ныне для обозначения стран «третьего мира», вставших на путь экономической модерни­зации, перехода к рыночным отношениям и овладения  достижениями  современной  технологии.

На первый взгляд такая аналогия кажется неприемлемой, принижающей уровень развития российского общества. Ведь Россия никогда не была колонией, более того, она сама по сути проводила колониальную политику, многократно расширяя свою территорию. В России были, хотя и очень тонкие европеизированные социальные слои, в отличие от типичных последующих «развивающихся стран» в ней, по крайней мере в столичных центрах, развивались литература и искусство, существовали университеты и другие институты развитой цивилизации. Однако нельзя понимать раз­вивающееся общество просто как бедное или переставшее быть колонией. Например, колонией не была и Япония, несколько позже России вступившая на путь модернизации и также относящаяся к первым в истории «развивающимся обществам».

Характеристика страны как «развивающегося общества» связана с определенными внешними и, что важнее, внутренними структурами и факторами. К внешним факторам относится то, что это общество вступает в интенсивные контакты со странами, осуществившими индустриализацию капиталистического типа, освоившими новые технологии и перестроившими свою экономику на основе развитых рыночных отношений. В странах, успешно совершивших модернизацию, создается база ускоренного развития, поэтому другим обществам, стремя­щимся модернизироваться и не отстать от них, крайне трудно устранить существующий разрыв или добиться его уменьшения. Что касается внутренних факторов, то в развивающихся обществах неизбежно возникает глубокий внутренний раз­рыв между достаточно развитыми социальными и экономическими институтами (которые в той или иной форме «импортируются» извне и потому выглядят чуждыми) и весьма отсталыми, традиционными формами жизни и хозяйства. При этом новые формы, как правило, распределены локально, что порождает противоречия между немногими продвинутыми центрами и отсталой периферией остальной страны. Все эти разрывы приводят к низкой интеграции общества, что сдерживает раз­витие страны, лишая его поддержки многих слоев общества. Как представляется, Россия второй половины XIX в. во многих чертах укладывается в такое понимание развиваю­щегося общества.

Такой подход позволяет точнее уяснить характер происходивших в ней процессов. В частности, более выпукло предстают особенности идеологического сопровождения процессов экономической модернизации, поскольку именно эти объективные, неизбежно возникающие противоречия порождают особые формы идеологии, которые нетипичны для более развитых европейских стран, осуществлявших переход к индустриальному капитализму на более органичной основе. Хотя и там, как это было показано выше, в зависимости от исходного состояния стран требовались отличавшиеся от классического либерализма идеологии, в условиях российской отсталости для «смаз­ки» идейных колес модернизации требовалась гораздо более радикальная идеология, чем во Фран­ции или Германии.

Конечно, можно задать вопрос: почему российское общество само не осознавало себя в то время в ка­честве развивающегося? Однако это верно только отчасти. Постоянно  обсуждаемые русской социально-философской мыслью вопросы  «Восток—Запад»,  «Россия и Европа», как это нетрудно теперь видеть, вовсе не специ­фичны только для России, но типичны для многих современных стран ставших на путь модернизации. Учения славянофилов и западников в этом плане выступают в качестве типичных идеологий расколотого «развивающегося общества». Первые выражают консервативно-охранительное отношение к сложившимся традиционным формам жизни и хозяйства. Вторые призывают следовать по пути уже совершивших буржуазные преобразования и индустриализацию стран. Разумеется, что нужно учитывать и тот факт, что Россия по сути была исторически первой развивающейся страной, и какого-то связного комплекса социаль­но-философских понятий для описания этого феномена в то время еще не существовало.

Несмотря на то, что в середине XIX в. еще не сложилось органичной почвы для либеральных идеологии классического типа, голос западнической либеральной мысли прозвучал достаточно сильно. После конфуза в Крымской компании, слово «либерализм» получило полноправное гражданство, стало лозунгом многих образованных и здравомыслящих людей в России. Необходимость политических и экономических реформ в духе подлинного либерализма проповедовали с университетских кафедр К.Д. Кавелин и Т.Н. Грановский. Самый видный русский либерал XIX в. Б.Н. Чичерин в 1855 г. писал о либерализме так: «Это знамя, которое может соединить около себя людей всех сфер, всех сословий, всех направлений. Это слово, которое способно образовать могущественное общественное мнение, если мы только стряхнем с себя губящую лень и равнодушие к общему делу. Это слово, которое изгонит из нас внутреннюю порчу, которое дает нам возможность стать наряду с другими народами и с обновленными силами идти по тому великому пути, которого залог лежит в высоких доблестях русского народа» [Чичерин 1975, с. 111].

К сожалению, прогнозам Б.Н. Чичерина не суждено было сбыться. Либерализм не стал ни знаменем, ни могущественной идеологией, которая стимулировала развитие общества. Его судьба в дореволюционной России оказалась незавидной, различные сторонники либерального пути действовали разобщено и потому и мало влияли на умонастроения тех социальных групп, которые стремились осуществить или вовлекались в процессы модернизации.

Прослеживая историю либерализма в дореволюционной России, В.В.  Леонтович основную беду этого движения видел в том, что на рубеже XIX-XX вв., когда оно могло реально повлиять на устойчивость курса на либерализацию страны, не смогло выработать единой платформы [Леонтович 1993].  Выдающиеся государственные деятели тогдашней России Витте и Столыпин в этот период поставили задачу сделать Россию европейским государством в экономическом и социально-политическом отношениях. Во многом их либеральные экономические реформы в этом направлении приносили свои плоды. Однако в своей политике они не получали поддержки от других существовавших в то время либеральных движений и партий. Речь идет о земских либералах и особенно о возникшей после 1905 г. Партия народной свободы (конституционные демократы). Хотя лидеры этой партии, в частности П.Н. Милюков, часто бывали в Англии и даже в США, и на словах настаивали на избрании в качестве эталона англосаксонский тип политической системы, на практике они делали принципиальные уступки коллективистскому либерализму, патерналистской ответственности государства за благосостояние народа, а в практическом отношении спасовали в решающий момент перед социалистами. 

Здесь следует отметить, что возобладавшее во второй половине XIX в. западничество включало в себя не только либералов, но и социалистов всех мастей, верящих в то, что можно сделать исторический бросок в новый мир так или иначе минуя капитализм. Но эта вера была быстро вытеснена «научным социализмом» - марксизмом. И именно марксистская идеология, как это ни странно, в условиях российской отсталости  стала в последние десятилетия XIX в. наиболее влиятельной идеологией капиталистической модернизации в российской среде. В это время влиятельным пропагандистом капиталистического развития страны выступил родоначальник русского марксиз­ма Г.В. Плеханов. Позднее столь же убежденно о развитии капитализма в России писал В.И. Ленин. Да и происходящие вокруг процессы наглядно свидетельствовали о неуклонной поступи капитализма. Марксизм позволял русской интеллигенции смириться с приходом капитализма в страну и разрушением ее прежней социалистически-народнической веры в общину и артель, поскольку это учение представляло капиталистическую индустриа­лизацию как результат железных законов исторического развития. Именно эта связь объясняет власть, которую приобрела марксистская идеология в России. Она поначалу повлияла на многих людей, чье мировоззрение в целом было чуждым идеям марксистского социа­лизма – Булгакова, Франка, Бердяева, Струве, Милюкова и многих других. В 1902 г. П.Б. Струве, уже отошедший от марксизма все же писал, что «русский марк­сизм «оправдал» капитализм в прямой полемике не только с народничеством, но и со всею почти официаль­ной наукой и дал объяснение исторической необходи­мости капитализма в России» [Опыт русского либерализма 1997, с. 10].

Таким образом, интеллигенция, как тот социальный слой, от которого можно было ждать идеологической поддержки либерализации страны, не выполнила этой задачи. Ряд оригинальных и влиятельных философов предпочел рациональному и «плоскому» либерализму богатую идеями метафизику всеединства и историософию В.С. Соловьева, которая выстраивала весьма далекую от либерального направления «русскую идею». Но наиболее влиятельной и массовой среди тогдашней российской интеллигенции стала не изощренная метафизика всеединства, а более простая и действенная западническая социалистическая идеология. В марксистском учении многие тогда видели науку, которая открывает путь к построению подлинно свободного общества. Вера в социализм превратилась в среде радикальной интеллигенции в суррогат религии. Об этом хорошо написал известный философ Н.О. Лосский: «О русской интеллигенции второй половины XIX века говорят, что она была наиболее атеистическою. Это неверно: она была действи­тельно наиболее внецерковною, но это не значит, что она была атеисти­ческою... У русских революционеров, ставших атеистами, вместо христи­анской религиозности явилось настроение, которое можно назвать фор­мальной религиозностью, именно страстное, фанатическое стремление осуществить своего рода Царство Божие на земле, без Бога, на основе научного знания» [Лосский 1991, с. 250-251]. Н.А. Бердяев в статье «Фи­лософская истина и интеллигентская правда» подчеркивает в дополнение к этому, что среди главных интересов русской интеллигенции всегда были вопросы равенства и уравнительного распределения, ее мало интере­совало то, какие механизмы лежат в создании экономического богатства общества [Бердяев 1991].

В результате не либерализм, а принципиально противостоящая ему марксистская идеология выполняла в российской экономической модернизации идейную функцию, схожую с той, какую играл сен-симонизм во французской индустриализации. Однако в учении французского идеолога «индустриализма», как отмечалось, главная миссия в индустриализации отводилась не объективным законам развития производительных сил, а энергии и знаниям промышленных предпринимателей, коммерсантов и банкиров. Они изображались подлинными героями своего времени, поэтому общество должно было смириться с концентрацией в их руках крупных капиталов и власти. В противоположность этому в российской среде под влиянием марксистской идеологии мало кто видел в новом классе предпринимателей-капиталистов социальных лидеров, которые призваны руководить развитием общества на его пути к «Золотому веку». Поэтому отстаивание объективной необходимости капиталистического пути России вполне логично сопровождалось тем, что позднее Л. Мизес удачно назвал «антикапиталистической ментальностью» [Мизес 1993].

В среде радикальной российской интеллигенции антикапиталистическая ментальность выражалась в «теоретической» критике, которая усиленно укореняла в обществе представление о промышленниках и предпринимателях как эксплуататорах, присваивающих прибавочную стоимость. В свете этих представлений предпринимательская деятельность представала как эксплуатация народа, паразитическое обогащение за счет большинства нации, как занятие безнравственное, если не преступное. В результате и в более широких слоях общества складывалось непонимание прогрессивной роли предпринимательства, было типично отношение к ним в повседневном массовом сознании как к «толстосумам» и «буржуям». Известный российский историк С.С. Ольденберг в этой связи приводит ряд характерных свидетельств, подтверждающих, что «русское общество имеет сильное предубеждение против предпринимательской деятельности». Он пишет о широком распространении в обществе убеждений, что «честнее быть агрономом на службе землевладельческого земства, чем землевладельцем, статистиком у промыш­ленника, чем промышленником» [Ольденберг 1991, с. 309].

Отражением влиятельности антикапиталистической ментальности может служить то обстоятельство, что при весьма впечатляющих успехах российской экономической модернизации конца рубежа XIXXX вв., при масштабной социальной и меценатской деятельности тогдашних предпринимателей во всей тогдашней русской литературе трудно найти какие-либо положительные образы русских капиталистов. Между тем литература в то время оказывала очень сильное воздействие на российское общество. Многие юноши и девушки из образованных слоев российского общества под ее влиянием оказывались в различных революционных кружках, сыновья купцов и промышленников отказывались продолжать семейное дело. Причем в русской литературе отрицательное отношение к фигурам капиталистических предпринимателей было характерно не только для писателей, принадлежащих к направлениям т.н. «социальной литературы», но и для великих мастеров художественного слова. У них мы тоже не находим добрых слов о русских капиталистах. Об этом хорошо сказал писатель Д. Гранин: «Многие ли сегодня знают о прогрессивной многогранной роли таких представителей делового мира, как Путилов, Елисеевы, Морозов, Мамонтов, Рябушинские. А ведь они были зачинателями новой культуры производства и труда. Выйдя на историческую арену, они проявили себя и как страстные поборники быстрого интеллектуального, культурного, нравственного развития страны. При их гуманной меценатской помощи строились научные институты, больницы, дома призрения, церкви, библиотеки, другие культурные учреждения. В том, что мы до сих пор обкрадываем эту часть исторической памяти, отчасти повинна и наша литература. Тургенев, Гончаров, Толстой, Чехов не признавали в общем-то делового человека в качестве подлинно духовной, нравственной личности. Невольно читатель отдает предпочтение, скажем, Обломову, а не Штольцу. Мне кажется, для подъема так необ­ходимой нашему обществу трудовой активности, преодоления апатии, иждивенчества, поднятия профессионализма целесообразно более разносторонне представить, показать делового человека зарождавшегося в России капитализма. Мы можем найти опору в прошлом, реабилитировав людей с деловой хваткой, которые должны были прорываться сквозь завесу общественного непонимания» [Гранин 1990, с. 15].

В результате такой массированной критики капиталистической деятельности и в самой среде предпринимателей не было уверенности в социальной праведности своей жизни и деятельности, в незыблемости права собственности на накопленные ими капиталы. В крайних формах это проявлялось в существовании в среде русских предпринимателей чувства «неоплатного долга», заставлявшего некоторых из них даже финансировать революционные организации, боровшихся за уничтожение основ их собственного бытия.  В иной форме это выражалось в чувствах «стыда сво­его богатства». Предприниматели начинали считать свою деятельность низменной, если не преступной. Как отмечал Н.А. Бердяев, «русский купец, который нажился нечестным путем и сделался миллионером, склонен был считать это грехом, замаливал этот грех и мечтал о монашестве. Поэтому купец был плохим материалом для образования буржуазии западноевропейского типа» [Бердяев 1990, с. 119].

В итоге можно сказать, что хотя российские  предприниматели  в процессе экономической модернизации выполняли тот же спектр функций, что и их западноевропейские коллеги, их деятельность не получила должного идеологического оправдания, которое мог дать только теоретически продуманный и хорошо укоренившийся в обществе либерализм. В результате, говоря словами философа С.Л. Франка, в России создалась такая ситуация, когда сами собственники не имели «собственного мировоззрения», бескорыстной и сверхличной веры в святость принципа coбственности [Франк 1997, с. 56].  Особенно это проявилось в годы Первой мировой войны. В это время, как отмечал известный промышленник П.П. Рябушинский, «частное предпринимательство, благодаря которому расцвела экономическая жизнь в России к 1913 г., в момент кризиса ассоциировалось у народа с бандой спекулянтов, наживающихся на народном горе» [Петров 1991, с. 119].  В результате в 1917 г. российская буржуазия оказалась в изоляции от народа, она оказалась неспособной консолидироваться на основе единого мировоззрения и в итоге проявила неспособность защитить себя, а вместе с тем и развитие страны по цивилизованному пути. Тот же Рябушинский объяснял причину этого следующим образом: «Российская буржуазия, численно слабая, не была в состоянии выступить в ответственный момент той регули­рующей силой, которая помешала бы идти событиям по неверному пути... Вся обстановка прошлого не способствовала объединению в наступивший роковой момент, стихийная волна жизни перекатилась через всех нас, смяла, размела и разбила» [Там же, с. 152]. 

Таким образом, либеральное мировоззрение не было укоренено в сознании достаточно широких слоев, оно не смогло побудить к защите социальных и экономических свобод сколько-нибудь значительную часть российского общества. В этом плане российский либерализм оставался в основном теоретическим явлением. Он не смог убедительно обосновать необходимость социального союза, а тем более реально сплотить различные социальные слои, как это случилось в Англии. Помимо прочего, причина этого состояла в слабости институтов и традиций гражданского общества. Вместе с тем судьба либерализма в России все же не дает оснований для вывода о его врожденной несовместимости с политической и экономической жизнью страны. По сути, либерализм - естественный спутник модернизации общества. И если в России он был оттеснен на задний план, то причины этому, помимо общеевропейской увлеченности социалистическими идеями, состоят также в том, что процесс модернизации шел неорганично и принимал, в одной стороны, усеченные, а с другой - насильственные формы.

 

Необходим ли либерализм в современной  России?

В России судьба понятий «либерализм», «либерал», «либеральный» была на удивление злосчастной. Мало у кого хватало духа прибавлять различные негативные оценки к слову «свобода», но «либерализм» в массовом сознании тесно ассоциируется с такими эпитетами, как «гнилой», «мягкотелый», «фальшивый» и т.п. Советское кино и литература вылепили свой трафаретный образ русского либерала – суетливого и говорливого субъекта в пенсне, мигом замолкающего при грозном окрике «человека с ружьем». Этот шлейф негативных ассоциаций, конечно, не способствовал популярности и адекватному восприятию либеральных идей. Уже в последние два десятилетия, после краткого выдвижения на авансцену политической жизни современной России нескольких молодых «либералов», в общественном сознании «либерализм» оказался однозначно связанным с гайдаровской «либерализацией цен», обесцениванием сберегательных вкладов и резким обнищанием простого народа. Окончательно запутала сознание российского обывателя «либерально-демократическая партия», популистские лидеры которой уже многие годы дискредитируют саму суть слов «либерализм» и «демократия».

Поэтому, когда спорят о приемлемости либеральной политики и экономического либерализма в современной России, нередко высказывается мнение, что либерализм политика подходит только западным странам, и то лишь немногим из них. Мы же не должны следовать этой западной модели, поскольку еще Макс Вебер убедительно доказал, что это модель подходит лишь англо-саксонским протестантским странам.

Тем не менее, превращать либерализм в некоего козла отпущения, на которого вешаются все недостатки современного российского общества нет никаких оснований. Правильно понятому либерализму нет никаких реальных альтернатив. Об этом говорит и мировой, и российский исторический опыт. Когда Россия вступала на путь либеральных реформ, это неизбежно вело к экономическому росту. Так, в XIX в., несмотря на застой в его первой половине и благодаря либеральным реформам второй половины столетия среднегодовые темпы прироста внутреннего валового продукта в России были примерно в полтора раза выше, чем в мировой экономике. А в XX в., несмотря на гигантские усилия и жертвы народа в периоды ускоренной индустриализации, коллективизации, строительства «материально-технической базы коммунизма», темпы экономического развития страны оказались приблизительно вдвое ниже общемировых [Илларионов 2000, с. 85].

При осмыслении этих цифр приходит на ум аналогия, что плановая экономика похожа на автомобиль, который может ездить только на первой скорости, - резко стартовать, но потом безнадежно отставать от соперников. Либеральная же экономическая система медленно трогает с места, но по мере развития приобретает все новые импульсы для своей динамики. Начав либеральную модернизацию в середине XIX в. с архаического состояния экономики, Россия к 1913 г. добилась вполне достойной позиции, когда по валовому производству страна занимала 5-е, по душевому производству 23-е место в мире, а по темпам развития опе­режала большинство самых развитых стран. Сойдя же с либерального пути экономического развития, к концу ХХ в. Россия опустилась на 101-е место по душевому производству.

Именно либеральные экономические реформы, постепенное включение российской экономики в европейские рыночные структуры, привели к значительным экономическим успехам в кон­це XIX – начале ХХ вв. Полувековой период либеральных реформ в исторической перспективе предстает одним из наиболее цельных периодов истории России и ее взаимоотношений с западным миром. От проти­востояния Западу Россия перешла к союзу с ним, что привело не только к экономическому росту, но и к развитию научных, технических и культурных связей. В начале XX в. российская наука, особенно такие ее отрасли, как химия, биология и физиология, вышла на передовые позиции в мире. Русские ученые получали Нобелевские премии, их ценили в лучших лабораториях европейских университетов. В это время начали проявляться инженерно-технические таланты русского народа. На это же время приходится краткий «серебряный век» российской культуры – блестящий взлет русской поэзии и литературы, музыки, живописи, театра.

Существует книга известного русского социолога Н.С. Тимашева «Великое отступление» [Timacheff 1946)], которую он написал в эмиграции, в годы работы в Гарвардском университете. В этой книге он на основе анализа динамики экономики и социально-политической структуры российского общества в 1890-1913 гг. доказывал, что, не будь революции 1917 г., Россия к 1940-м годам вошла бы в круг наиболее развитых стран, которым присущи такие характеристики, как передовые технологии, всеобщее благосостояние, лидирующая роль науки и образования, развитые структуры гражданского общества, открытость к международному сотрудничеству и т.п. При этом «великим отступлением» он назвал отход России от либерального пути развития, когда в результате революции были пресечены эти вполне реальные перспективы. Тимашев признавал, что большевикам все же удалось осуществить индустриальную революцию, но ценой огромных жертв и разрушения с таким трудом формировавшихся в прежней России структур правового государства и гражданского общества. Конечно, не бывает истории в «сослагательном наклонении», старый путь не может быть пройден вновь, однако успешный опыт либерального развития страны не должен предаваться забвению.

Вместе с тем, проделанный сравнительный анализ либерализации и экономической модернизации показывает, что предпо­сылки успешного перехода к развитой рыночной экономике различаются по странам. Не существует ни типичного доиндустриального общества, ни типичного капитализма, поэтому не может быть и единой модели модернизации. Но это не означает, что учет исторических и социокультурных особенностей страны или, иными словами, ее «зависимости от траектории развития» закрывает дорогу для каких-либо обобщений. Так, за последнее столетие в мире произошел целый ряд успешных трансформаций незападных традиционных обществ, создавших высокоразвитые структуры индустриального капитализма. Речь идет о Японии, Тайване, Северной Корее, Гонконге, Сингапуре, к которым подтягиваются и некоторые другие восточноазиатские страны. В терминах модернизационной теории эти трансформации описываются как новый, «второй вариант» капиталистической модернизации [Бергер 1994]. В этих странах, особенно на первых этапах их развития, в существенно большей степени, чем в первом, западном варианте модернизации, удалось сохранить традиционные ценности коллективности, культурной идентичности при одновременном активном освоении западных технологий. И тем не менее, их путь развития является лишь «вариантом» либеральной модернизации, показывающим как можно оптимальным образом использовать культурные традиции и институциональные струк­туры, которые исторически сформировались до начала движения в «капиталистическую современность». Нетрудно видеть, что эта картина далека от тех утопических построений, которые рисовали, например, русские славянофилы, предпочитавшие говорить о множестве сосуществующих цивилизаций, движущихся какими-то особыми, несопоставимыми друг с другом путями.

В конечном счете, и англичане, и китайцы, и россияне придерживаются одних и тех же фундаментальных ценностей – они хотят жить в достатке, владеть собственностью и быть свободными. Чтобы иметь все это, как свидетельствует экономическая теория, мировой и российский опыт необходимо иметь развитую рыночную экономику, предоставить людям экономические свободы и не препятствовать  развитию гражданского общества. При этом развитие свободы должно осуществляться постепенно и на основе исторически сложившегося морального и культурно­го наследия.

 

Литература

Бергер П. Капиталистическая революция. М., 1994.

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990.

Бердяев Н.А. Фи­лософская истина и интеллигентская правда // Вехи. Из глубины. М., 1991.

Берлин И. Философия свободы. М., 2001. 

Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск, 1993.

Гершенкорн А. Экономическая отсталость в исторической перспективе // Истоки. Экономика в контексте истории и культуры. М., 2004.

Гранин Д. Историческая память обновляющегося общества // Новый мир. 1990. № 8.

Илларионов А. Экономическая свобода и благосостояние народов // Вопросы экономики. 2000. № 4.

Капустин Б.Г. Мораль и политика 
в западноевропейской политической 
философии // От абсолюта свободы к романтике равенства (Из истории политической философии).  М., 1994.

Леонтович В.В. История либерализма в России. М., 1993.

Лосский Н.О. Характер русского народа // Лосский Н.О. Условия абсолютного добра. М., 1991.

Марков Б.В. Человек и общество  в процессе цивилизации. СПб., 2003.

Мизес Л. Бюрократия. Запланированный хаос. Антикапиталистическая ментальность. М., 1993.

Ольденберг С.С. Царствование императора Николая II. СПб., 1991.

Опыт русского либерализма. Антология. М., 1997;

Петров Ю.А. Павел Павлович Рябушинский. Россия на рубеже веков: исторические портреты. М., 1991.

Русская философия собственности (XVIIXX вв.).  СПб., 1993.

Тимошина Т.М. Экономическая история России. М., 1999.

Туган-Барановский М.И. Интеллигенция и социализм // Вехи. Интеллигенция в России. М., 1991.

Франк С.Л. Духовные основы общества. М., 1997.

Чичерин Б.Н. Современные задачи русской жизни // Голоса из России. М., 1975. Вып. 2.

Shanin T.  Russia as a «developing society». L., 1985.

Timacheff N. The Great Retreat. N.Y., 1946.

 



[1] Подобную трактовку России XIX в. как развивающейся страны обосновывает известный английский социолог и специалист по России Т. Шанин [Shanin 1985].

 Написать комментарий Ваш комментарий
(для участников конференции)


 
  Дискуссия