Эксоцман
на главную поиск contacts


О бифуркациях социально-экономической истории Советской России эпохи «великого перелома» и о контрфактических моделях

Ю.В.Латов

Что касается бифуркации XIII – XVII вв. (Московия vs. Литва), то здесь мы пока можем оперировать лишь чисто логическими моделями «что было бы, если…». Зато по поводу бифуркаций эпохи свертывания нэпа мне известно сразу две очень любопытные модели: первая – о возможном альтернативном развитии агросферы («долгий нэп» vs. коллективизация), вторая - о возможном альтернативном развитии промышленности (социалистическая индустриализация без ограбления деревни vs. социалистическая индустриализация с ограблением деревни vs. капиталистическая индустриализация). Поскольку эти модели мало известны (как, увы, и вообще контрфактическое моделирование), то считаю целесообразным ознакомить участников нашей сетевой конференции со своего рода рефератами этих двух исследований.

КОНТРФАКТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ Л.И. БОРОДКИНА – М.А. СВИЩЕВА. Среди учеников И.Д. Ковальченко, основоположника отечественной клиометрической школы, есть историки, которые занимаются и контрфактическим моделированием. Л.И. Бородкин и М.А. Свищев попробовали повторить исследование своего учителя о гипотетических последствиях не-свернутых столыпинских реформ, но на материале Советской России 1920-х гг. Использовав ту же методику марковых цепей, Бородкин и Свищев в 1992 г. разработали ретропрогноз, как развивалась бы социальная дифференциация в советской деревне, если бы политика нэпа не была прервана насильственной коллективизацией (Бородкин Л.И., Свищев М.А. Ретропрогнозирование социальной динамики доколхозного крестьянства: использование иммитационно-альтернативных моделей // Россия и США на рубеже XIX – XX вв. Математические методы в исторических исследованиях. М., 1992. С. 348-365.).

На протяжении всего периода нэпа кулак (богатый крестьянин-капиталист, эксплуатирующий бедного крестьянина-пролетария) постоянно играл роль жупела, которым коммунисты-сталинцы пугали "мягких" коммунистов-бухаринцев. Основываясь на дореволюционных ленинских работах о развитии капитализма в России, они утверждали, будто крестьянское мелкотоварное производство-де постоянно рождает капитализм и расслоение крестьянства на неимущих батраков и богатых кулаков. А.В. Чаянов в своих исследованиях трудового крестьянского хозяйства указывал, напротив, что богатство и бедность в русском крестьянском хозяйстве больше зависят от волнообразных колебаний структуры крестьянской семьи, чем от развития системы наемного труда, который в деревне очень часто имеет совсем не капиталистический характер. Однако коммунистическими ортодоксами это воспринималось как "происки контрреволюционных спецов", действующих, конечно же, по указке врагов советской власти.

Модель альтернативной истории Бородкина-Свищева доказает, что большевистские страхи о неминуемом развитии «мелкобуржуазного» капитализма в деревне были сильно преувеличенными. Доля богатых крестьян росла бы при «долгом нэпе» довольно незначительно, а вот бедных хозяйств становилось заметно меньше за счет роста середняков. "Долгий нэп" привел бы к дальнейшему развитию начавшегося еще в годы Гражданской войны массового осереднячивания российской деревни.

При таком сценарии за 1924-1940 гг. посевы возросли бы примерно на 64-70%, а поголовье скота – на 41-50%. В реальной истории, увы, «великий перелом» привел к сильному спаду аграрного производства; поголовье скота, например, было восстановлено только в 1950-е гг.

Впрочем, крестьянской утопии в чаяновском духе «долгий нэп» тоже не обещал. Если посмотреть на душевые показатели альтернативного 1940 г., то поголовье скота на душу живущих в селе осталось бы стабильным или даже упало, количество рабочего скота на десятину пашни сократилось примерно на 10%, а доля пахотной земли под посевами осталась неизменной. Как показала иммитационная модель, «долгий нэп» не сулил ни социальных катаклизмов, ни взрывного роста аграрной экономики.

КОНТРФАКТИЧЕСКАЯ МОДЕЛЬ Р. АЛЛЕНА. Если модель альтернативной истории Бородкина-Свищева рассматривает возможности "долгого нэпа" с точки зрения его влияния на социальную структуру советской деревни, то разработанная в 1997 г. модель канадского экономиста-историка Роберта К. Аллена решает более амбициозную задачу - она рассматривает, каким был бы советский промышленный рост без коллективизации (Allen Robert C. Capital Accumulation, the Soft Budget Constraint and Soviet Industrialization // UBC Department of Economics Discussion Paper. November 1997 (http://www.arts.ubc.ca/econ/dp9720.pdf) – перевод см. на сервере http://antisgkm.by.ru/allen/Allen0.htm).

По расчетам Р. Аллена, советский ВВП рос во время трех первых пятилеток, в 1928-1939 гг., необычайно быстро – в среднем на 5,1% ежегодно. Еще быстрее росла добавленная стоимость в несельскохозяйственном (прежде всего, промышленном) секторе - на 10,4% в год. Естественно, возникает вопрос, какими факторами объясняется столь быстрый промышленный рост. Следует ли оценивать страдания советской коллективизации как необходимую цену этого роста, либо как результат безрассудной и разрушительной политики с малым влиянием на показатели экономического развития?

Есть мнение, что главным источником советского роста были "ножницы цен" - различие между ценами, выплачиваемыми потребителями, и ценами, которые выплачивались крестьянам при обязательных поставках. Советское государство финансировало за счет этой разницы свою инвестиционную программу, поэтому коллективизация часто рассматривалась как главная опора советской индустриализации.

Р. Аллен обращает первостепенное внимание не на "ограбление деревни", а на иной источник советской индустриализации - на "мягкие бюджетные ограничения". Речь идет о предельно либеральных условиях банковского кредитования, призванного поддерживать платежеспособность предприятий невзирая на полученную им прибыль. Сочетание "жесткого планирования" с мягкие бюджетными ограничениями являлось очень важной отличительной особенностью организации советской экономики - быть может, более важной, чем пресловутая коллективизация.

Цель работы Р. Аллена заключалась в измерении вклада каждого из трех институциональных факторов – коллективизации, "жесткого планирования" и "мягких бюджетных ограничений" - в рост производства, который происходил в 1930-е гг. В качестве клиометрического метода он использовал многоотраслевую имитационную модель, близкую к модели общего равновесия.

Для сравнения им использовались три клиометрические модели.

Первая модель имитировала реальную советскую экономику, где проводилась коллективизация.

Вторая модель, модель "долгого нэпа", предполагала вместо обязательных поставок сохранение рыночных отношений между городом и деревней.

Третья модель, модель Харриса-Тодаро (Harris/Todaro), построенная на основе работ 1960-х гг. Микаэля Тодаро и Джона Харриса по экономике развития, тоже является модификацией модели нэпа, но в другом ключе. И во второй модели (модели нэпа), и в первой модели (модели коллективизации) имеется мягкое бюджетное ограничение, при котором отсутствует какая-либо безработица, а предельная производительность труда оказывается меньше, чем заработная плата. В модели же Харриса-Тодаро предприятия выплачивают фиксированную заработную плату и увеличивают численность занятых, пока предельная производительность труда не сравняется с этой заработной платой. Введение жесткого бюджетного ограничения создает безработицу. Иначе говоря, если вторая модель - это "долгий социалистический нэп", то третья модель, модель Харриса-Тодаро, - это "долгий капиталистический нэп".

Согласно расчетам Р. Аллена, развитие модели "долгого социалистического нэпа" оказывается заметно лучшим, чем у модели Харриса-Тодаро, но не слишком сильно отстает от модели коллективизации. Следовательно, контрфактическое клиометрическое исследование Р. Аллена доказывает, что важнейшее значение для советской индустриализации имели инвестиционная стратегия, делающая ставку на тяжелой промышленности, и сочетание высоких заданий по выпуску продукции с мягкими бюджетными ограничениями. Что касается коллективизации, то ее вклад оказался довольно небольшим – всего 12% прироста добавленной стоимости в несельскохозяйственном секторе. «Мысленный эксперимент, - пишет Р. Ален, - показывает, что инвестиционная стратегия и мягкие бюджетные ограничения заключают в себе исчерпывающее объяснение советского роста – нет необходимости привлекать другие факторы для объяснения того, что произошло».

Таким образом, по мнению Р. Аллена, развитие социалистических институтов централизованного планирования и неограниченного кредитования сильно способствовало экономическому росту, а вот варварская политика сталинизма дала очень малую добавку выпуска промышленной продукции, потребовав огромных человеческих затрат. Выбор плановой системы и мягких бюджетных ограничений, осуществленный еще при жизни Ленина, оказался эффективным. Что касается сталинского великого перелома, то этот выбор эффективен лишь постольку, поскольку предусматривал стратегию на приоритетное развитие тяжелой промышленности, но неэффективен постольку, поскольку использовал тактику "ограбления деревни".

Итак, и на рубеже 1920-1930-х гг. многое могло быть иначе. Вместо командной экономики можно было построить смешанную экономику. Или хотя бы командную экономику «с человеческим лицом».

 Написать комментарий Ваш ответ
(для участников конференции)

  • 22.05.05 Бифуркация XIV-XVII вв.: Московия vs. Великое княжество Литовское (Ю.В.Латов)
  •  
      Дискуссия