Эксоцман
на главную поиск contacts

ПРЕОБЛАДАНИЕ ИЕРАРХИЧЕСКОГО ТИПА ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ВЛАСТИ И БИЗНЕСА КАК ПРОЯВЛЕНИЕ ЗАВИСИМОСТИ ОТ ПРЕДШЕСТВУЮЩЕГО РАЗВИТИЯ

М.В.Курбатова, С.Н.Левин
 Написать комментарий Ваш комментарий
(для участников конференции)


Исследование сложившихся на региональном и муниципальном уровнях практик взаимодействия власти и бизнеса помогает ответить на два основных вопроса. Что тормозит развитие бизнеса и мешает ускорению темпов роста российской экономики? В каком направлении развивается институциональная система, какая модель рыночной экономики формируется в России?

          Исследование сложившихся на региональном и муниципальном уровнях практик взаимодействия власти и бизнеса помогает ответить на два основных вопроса. Что тормозит развитие бизнеса и мешает ускорению темпов роста российской экономики? В каком направлении развивается институциональная система, какая модель рыночной экономики формируется в России?

 

          При этом в нашем исследовании под «властью» мы будем понимать структуру, наделенную, во-первых, публичными функциями, что с экономической точки зрения означает выполнение обязанностей гаранта «правил игры» и производителя общественных благ; во-вторых, правом на принятие обязательных для других субъектов хозяйствования решений и легальными полномочиями по контролю за их исполнением. В отечественных условиях «власть» характеризуется реальной нерасчлененностью её представительной и исполнительной «ветвей» при концентрации наиболее значимых функций в руках главы администрации. Последний не только возглавляет «исполнительную вертикаль», но и, как правило, определяет основные направления деятельности соответствующего представительного органа, располагая серьезными рычагами влияния на депутатов. Большинство депутатов при решении принципиальных вопросов следуют за главой администрации, одновременно, выступая, как лоббисты определенных «специальных групп интересов».

 

           Под «бизнесом» мы будем подразумевать совокупность предпринимательских структур (от индивидуальных предпринимателей до общенациональных интегрированных бизнес-групп), ведущих хозяйственную деятельность на рынке в целях извлечения «частных» коммерческих выгод.

 

            На наш взгляд, следует выделять идеальную теоретическую модель взаимодействия власти и бизнеса, которая дает некий образ данного взаимодействия в условиях «идеального рыночного хозяйства». Она определяет роли субъектов взаимодействия: субъекты, представляющие интересы бизнеса договариваются о правилах игры и поручают контроль над их соблюдением государству как агенту-гаранту. Она фиксирует обязательства сторон: государство гарантирует бизнесу создание благоприятной среды и производство необходимых для его функционирования и развития общественных благ, таких как производственная, социальная и институциональная инфрастуктура; бизнес берет на себя обязательства по уплате налогов и воспроизводству используемых экономических ресурсов.

 

           Идеальной модели противостоит национальная модель взаимодействия власти и бизнеса, которая отражает общие черты данного взаимодействия в определенной национальной модели рыночной экономики (либеральной, социально-корпоративной, корпоративно-патерналистской). В ней находит отражение предшествующая история развития страны, реальная практика государственного строительства и возникновения бизнеса. Так, сложившиеся в ходе исторического развития определенной страны представления о «справедливости» во многом определяют целевые функции экономических субъектов, их отношение к возможным вариантам распределения прав собственности на экономические ресурсы между частными агентами, государством и коммунальными структурами. Все это определенным образом модифицирует роли власти и бизнеса в их взаимодействии, а также объем и характер их взаимных обязательств.

Наряду с идеальной и национальной моделями можно выделить нормативную картину (модель) взаимодействия бизнеса и власти, складывающуюся из установленных в данной стране формальных норм, правил и практик их применения, а также противостоящую ей реальную институциональную модель, как совокупность сложившихся на определенной территории формальных и неформальных норм, правил и практик их взаимодействия.

 

            Российские реформаторы стремились и стремятся утвердить «рыночный» тип взаимодействия власти и бизнеса наиболее близкий к идеальной модели. Делать это они пытаются путем внедрения формальных норм либерального типа. Однако, как показывает сложившаяся практика, формальная либерализация не привела к реальной либерализации. Представляется, что возникшая ситуация является проявлением зависимости от предшествующего развития, причем на уровне базовых характеристик институциональной системы отечественной экономики. При этом четко прослеживается оба аспекта, выделяемых последователями П. Дэвида и Б. Артура:

 

1. Наличие инерции институционального развития в форме устойчивого сохранения в период рыночных реформ преобладания исторически сложившегося нерыночного в своей основе иерархического типа взаимодействия властных и экономических структур, власти и бизнеса

2. Ключевая роль неформальных механизмов выбора в закреплении сложившейся траектории развития, отторжении институциональных инноваций, нацеленных на ее радикальное изменение. Практика применения либеральных формальных норм определялась действиями власти на всех уровнях, особенно на региональном и местном. При этом использовались эти нормы избирательно, они «встраивались» в исторически сложившиеся нерыночные неформальные институты и практики взаимодействия властных и экономических структур. В результате реальная хозяйственная практика в настоящее время существенно отличается от нормативной картины хозяйственной жизни страны.

 

            При обосновании своего тезиса о зависимости сложившейся модели взаимодействия власти и бизнеса от предшествующего развития мы опираемся на проведенное исследование этой модели в Кемеровской области[1].

 

             Сложившаяся к настоящему времени реальная модель отношений власти и бизнеса характеризуется тем, что сформировались три относительно обособленные зоны их взаимодействия: белая, черная и серая[2].

§                     «Белая зона», охватывает формальные практики, такие как регулирование законодательством налоговых отношений, административного и экономического регулирования бизнеса (регистрации, лицензирования, контроля и принуждения к исполнению установленных норм и т.п.), конкурсы по распределению государственных заказов и т.п.

§                     «Черная зона» охватывает неформальные криминальные практики, прежде всего, коррупцию.

§                     «Серая зона» охватывает неформальные практики поборов с бизнеса, непосредственно не связанные с коррупцией и практики его неформального торга с властью относительно условий функционирования конкретного бизнеса.

 

            «Белая зона» отношений власти и бизнеса основывается на создании единых правил игры для всех предпринимателей и на неизбирательном их принуждении государством к выполнению данных правил в случае допущенных кем-либо нарушений. «Черная» и «серая» зоны, напротив, обслуживают создание и поддержку преференциальных режимов для отдельных предпринимателей и избирательное применение санкций со стороны государства в случае нарушения формальных норм. Они основаны на вложениях бизнеса в «хорошие отношения» с властью. Принципиальное различие между «черной» и «серой» зонами состоит в целях и наборе инструментов создания преференциальных режимов. Отношения «черной зоны» основаны на индивидуальных корыстных интересах отдельного чиновника, а инструментом достижения интересов предпринимателя оказывается взятка, вовлечение в бизнес чиновника. Отношения «серой зоны» основаны на заинтересованности сторон в выживании территории, инструментом достижения интересов предпринимателя становится добровольный или добровольно-принудительный взнос (в натуральной или денежной форме) в дофинансирование территории его размещения. Если практика их коррупционного взаимодействия («черная зона») имеет общие характеристики с подобными отношениями в различных национальных хозяйственных системах, то практики «серой зоны» в российской хозяйственной системе имеют специфические особенности, связанные с действующей системой межбюджетных отношений и с потребностями решения органами местного самоуправления проблем местного развития.

            Взаимоотношения власти и бизнеса в рамках «серой зоны» характеризуются следующими основными чертами:

§                     переплетением формальных и неформальных норм и правил, при определяющей роли последних;

§                     внелегальным, но, как правило, не нарушающим прямо норм закона, характером неформальных практик;

§                     использованием внелегальных практик представителями органов власти для реализации своих «публичных» функций. Однако при этом их целевые функции как «публичных» агентов серьезно модифицируются по сравнению с «идеально» заданной ролью гаранта «правил игры» и производителя общественных благ, а также по сравнению с нормативно установленной ролью.

 

            Возникновение вышеописанной «серой зоны» можно рассматривать в контексте преобладания в современной России процессов «деформализации правил». Данное понятие было введено в оборот применительно к России В.В. Радаевым. Он пишет, что под «деформализацией правил» «понимается трансформация институтов, в ходе которой формальные правила в значительной мере замещаются неформальными и встраиваются в неформальные отношения»[3].

 

            В такой деформализации правил трудно не заметить связи преемственности с практиками горизонтальных и вертикальных торгов, действующими в советской экономической системе. Реальный процесс согласования интересов хозяйствующих субъектов в поздней советской экономике также совершался на основе неформальных правил. Неформальные отношения разрастались в систему административных торгов и постепенно замещали формальные правила централизованного планирования, превращая их в пустую оболочку.

 

            К числу важнейших элементов механизма деформализации правил в современной российской экономике В.В. Радаев относит[4]:

§                     введение формальных правил в таком виде и при таких условиях, которые не предполагают их полного и безусловного выполнения;

§                     отсутствие у участников рынка эффективных каналов для официального публичного оспаривания установленных правил;

§                     систематические  нарушения и обход формальных правил участниками рынка;

§                     установление выборочного (селективного) контроля над соблюдением формальных правил;

§                     использование их контролирующими органами и участниками рынка в качестве способов давления на других агентов и инструментов реализации собственных неформальных практик;

§                     обсуждение участниками рынка и контролирующими органами конкретных условий реализации формальных правил и их трансформации в неформальные соглашения.

 

           В.В. Радаев связывает «деформализацию», прежде всего, с сознательными действиями властных структур по поддержанию разрыва между формальными и неформальными нормами. Обосновывая свою позицию, он делает следующий вывод: «институциональный разрыв между формальными правилами и неформальными практиками позволяет поддерживать существующую власть и уровень коррупции, необходимый для её постоянной подкормки»[5]. Таким образом, он рассматривает причины деформализации правил преимущественно в контексте заинтересованности российской бюрократии в воспроизводстве и расширении «черной зоны» в её взаимодействии с бизнесом.

 

            На наш взгляд, более важными в деформализации правил являются объективные факторы, лежащие в «серой зоне». Разрастание отношений «серой зоны» связано с динамикой межбюджетных отношений: с перераспределением расходных полномочий (их ростом у регионов и у муниципальных образований) и налоговых поступлений (их снижением у регионов и у муниципальных образований). То есть с идущим на протяжении ряда лет вниз по уровням системы бюджетного федерализма сбросом ответственности без адекватной финансовой поддержки. При этом официальные объемы дефицита региональных и местных бюджетов далеко не в полной мере отражают объемы недофинансирования территорий. Даже при сбалансированном бюджете эта проблема является острой. Как отмечает губернатор Челябинской области П. Сумин, бездефицитный региональный и местный бюджет – это «от лукавого»: «Я знаю, что в области остается двадцать миллиардов рублей дохода налоговых поступлений. Не больше. Вот я под эти средства и рисую расходы. А, скажем, пять-семь миллиардов рублей, которые позарез нужны, отсекаю, потому что их нет. С муниципалитетами - та же проблема»[6]. В этих условиях жизнеобеспечение территорий оказывается в зависимости от масштабов неформальных добровольно-принудительных потоков ресурсов бизнеса, которые формируются в результате идущего между властью и бизнесом торга. Власть предъявляет бизнесу требования по определенному объему дополнительных (сверх налогов) отчислений. Бизнес, в свою очередь, просчитывая выгоды от установления благоприятных для него отношений с властью, идет на соответствующие расходы. Все это и формирует «серую зону» их взаимоотношений.

 

            Все это не может не напоминать практику неформальных торгов по принятию планов, их ресурсному обеспечению. Советские предприятия ставились в такие условия, когда неформальные связи с поставщиками и обмен обязательствами с ними становились важнейшим способом ресурсного обеспечения выполнения плана. Отсутствие гарантий поставок со стороны плановых органов замещалось неформальным торгом с поставщиком. Кроме того, в советской экономике благополучие территорий было поставлено в существенную зависимость от расположенных на них предприятий. Они создавали и содержали социальную инфраструктуру, осуществляли благоустройство территорий, оказывали разнообразную шефскую помощь.

 

            Сохранение и развитие неформальных практик принуждения бизнеса властью к дополнительным расходам на поддержание территорий, на наш взгляд, связано с действием двух эффектов. С одной стороны, эффекта долговечности социального капитала. Во главе регионов и муниципалитетов, а также отдельных предприятий остались руководители, имеющие опыт партийной, советской и хозяйственной работы в условиях советской экономики. Им хорошо знакомы образцы решения проблем территорий с использованием ресурсов предприятий, у них сохранились соответствующие социальные связи. Эффект долговечности социального капитала создает таким образом возможность разрастания практики неформального торга власти и бизнеса. Необходимыми эти практики становятся все же в результате действия другого эффекта – эффекта сопряжения норм. Существование нефинансируемых «федеральных мандатов» и такое изъятие финансовых ресурсов с территорий, которое не создает у власти стимулов в развитии предпринимательства на местах, дополняется неформальными практиками перекачивания ресурсов бизнеса на покрытие реального дефицита бюджетов муниципальных образований. Действующая система межбюджетных отношений предполагает появление подобных практик, так как без них территории потеряли бы свою жизнеспособность. При этом продолжается накопление социального капитала, лежащего в основе институциональной инерции взаимодействия власти и бизнеса на местах. Он не разрушается по мере старения руководителей, вышедших из советской системы хозяйствования.

 

            В настоящее время на региональном уровне устанавливаются отношения по дофинансированию территорий между крупным бизнесом и региональной администрацией. По этому поводу Президент компании СУЭК О. Мисевра заметил: «Социальная обстановка в тех регионах, в которых мы работаем, нас сильно волнует. Наше государство сегодня пока не может решать эти проблемы, поэтому их берет на себя бизнес»[7]. На муниципальном уровне предприниматели также видят основу неформальных торгов с властью в системе сложившихся межбюджетных отношений: «С каждым годом как «шагреневая кожа» уменьшаются возможности для пополнения у городского бюджета. Это связано с многочисленными федеральными законами … И бюджет с каждым годом становится все более и более символическим, потому что с каждым годом все меньше и меньше может обеспечить потребности города» [из интервью с предпринимателем, являющимся депутатом Кемеровского городского Совета народных депутатов].

 

            На муниципальном уровне основными формами привлечения дополнительных ресурсов бизнеса для дофинансирования территорий выступают «квазиналоговые» сборы и «организованное спонсорство». «Квазиналоговые» сборы представляют собой дополнительные, не предусмотренные законом платежи бизнеса в местный бюджет либо в специально создаваемые фонды. Типичным примером может служить введение в 2004-2004 годах в различных муниципальных образованиях Кемеровской области формально добровольного «квазиналогового» однопроцентного сбора с фонда заработной платы предприятий. «Организованное спонсорство» представляет собой участие бизнеса в финансировании разного рода проектов администрации (социальных, по благоустройству территорий и т.д.). В отличие от «квазиналоговых» сборов они носят целевой характер, а «взносы» часто делаются предпринимателями в «натуральной» форме.

 

            Разрастающаяся «серая зона» интегрирует и другие отношения («белой» и «черной» зон). Формальные правила регулирования бизнеса (например, использование административных инструментов регулирования) превращается в рычаг давления на бизнес в интересах принуждения к дополнительным расходам на поддержку территорий, введения «квазиналоговых» сборов, принуждения к оказанию «спонсорской помощи». В связи с этим на практике крайне тяжело идут процессы дебюрократизации, предусмотренные федеральным законодательством[8]. Сохраняются реальные возможности дифференциации властью административных барьеров для бизнеса. Данные барьеры становятся рычагом давления на бизнес не только в коррупционных целях, но и в целях выбивания из бизнеса средств для выживания территорий. В данном качестве они закрепились в повседневных практиках взаимодействия местной администрации, контролирующих органов и бизнеса.

 

            Так, например, по данным ЦЭФИР, полученным в рамках «Мониторинга уровня издержек малого предпринимательства, связанных с государственным регулированием», несмотря на некоторый позитивный эффект вступления в силу пакета законов по дебюрократизации в большинстве случаев реформа не достигла желаемого результата. Отмечено, что во многих случаях увеличиваются затраты на лицензирование, растет количество разрешительных документов на виды деятельности, не предусмотренные законом о лицензировании; допускается много нарушений со стороны органов контроля и инспектирования; так и не заработало правило «одного окна» при регистрации фирм и т.д.[9] Поэтому и меры по реальному (на практике) снижению административных барьеров, и меры по преодолению коррупции, в конечном счете, оказываются завязанными на сокращение «серой зоны».

 

            Отношения «черной зоны» (коррупция, бизнес чиновников), имея свои корни, все же во многом завязаны на некриминальное, и часто поощряемое сверху, вымогательство с бизнеса средств для поддержки территорий. Вложения бизнеса в «хорошие отношения» с властью в форме взятки и в форме добровольно-принудительных отчислений бизнеса на развитие территорий часто дополняют друг друга. «Помощь» вуалирует коррупцию, обеспечивает для нее более комфортную среду. В какой-то степени она служит оправданием для действия и чиновника и предпринимателя, идущих на сговор.

 

            Таким образом, в сложившейся в настоящее время на региональном и муниципальном уровнях институциональной модели взаимодействия власти и бизнеса определяющее значение имеют неформальные нормы и практики «серой зоны». Совершенствование российского законодательства само по себе не способно сократить объемы этой зоны и лишить ее интегрирующей роли в модели взаимодействия власти и бизнеса, которая практически всеми исследователями признается неэффективной. Ограничение для чиновников возможностей влиять на величину административных барьеров в результате принятия на федеральном уровне пакета законов о дебюрократизации способно лишь несколько ограничить набор инструментов для неформальных торгов, но не способно ликвидировать эти торги и преобладание неформальных практик над формальными. Как отметил один из предпринимателей в интервью, «даже создав миллионы законов, все равно много не учесть. Здесь систему менять надо. Это не проблема г. Кемерова, это всероссийская проблем». И далее: «практика входит в противоречие с законодательной базой. Есть чиновничество, есть аппарат, и есть конкретные фигуры, которые спокойно могут обходить законы» [руководитель рекламного агентства].

 

            Фактически институциональные инновации по формированию институтов, стимулирующих продуктивную деятельность, наталкиваются на высокие издержки внедрения, в то время как неформальный отбор институтов на основе накопленного социального капитала ведет к развертыванию системы неформальных торгов власти и бизнеса по всем уровням.

 

             Интерес власти в выстраивании неформальных отношений с бизнесом складывается из интереса получения ресурсов на производство общественных благ и на функционирование властных структур, интереса повышения «цены» отдельного чиновника, сумевшего в условиях дефицита ресурсов организовать выполнение тех или иных экономических и социальных проектов и интереса перераспределения части ресурсов бизнеса в карман отдельного чиновника. То есть в реальной практике интересы представителей власти как публичных агентов и как физических лиц тесно переплетаются, что и составляет основу для переплетения отношений «белой», «серой» и «черной» зон взаимодействия власти и бизнеса.

 

             Тем не менее, в выявленной модели взаимодействия власти и бизнеса власть предстает как единый субъект, через действиях отдельных чиновников отстаивающий свои собственные интересы. Интересы получения коррупционного дохода и организации бизнеса чиновников одновременно и расчленяют, и сплачивают этого субъекта, сохраняя при этом единство его интересов по отношению к бизнесу. Бизнес, напротив, не сформировался как единый субъект, заинтересованный в единстве правил игры. Его раздирают на части интересы собственной выгоды во взаимоотношениях с властью. Это означает, что сформировавшаяся институциональная модель взаимодействия бизнеса и власти, хотя и не устраивает большинство отдельных предпринимателей, сохраняет устойчивость в силу отсутствия спроса со стороны бизнеса на новые универсальные формальные правила игры.

 

             Как известно, в условиях рыночной экономики механизмом изменения формальных норм и правил выступает политический рынок. В этой связи необходимо различать специфику двух функциональных ролей политического рынка: системы «торгов» о финансировании и производстве общественных благ в условиях заданных институциональных ограничений и механизма распространения институциональных изменений. В последнем качестве его можно определить как совокупность явных институциональных сделок, которые представляют собой «действия, предпринимаемые в соответствии с новыми экономическими условиями с целью установления нового институционального устройства»[10]. Соответственно, он выступает как механизм реализации экономическими субъектами целенаправленных групповых действий по установлению новых правил игры. В качестве агентов, выражающих интересы экономических субъектов, выступают структуры «гражданского общества», в том числе социально-политические организации. 

 

            Таким образом, в нашем случае на политическом рынке должны действовать организации, представляющие цели бизнеса как «широкой группы интересов». Создание реально функционирующих организаций такого типа возможно только тогда, когда возможные «выгоды» объединения превышают возникающие при этом значительные «издержки», связанные, прежде всего, с преодолением проблемы «безбилетника». Объем «выгод» в очень значительной степени зависит от способности организаций – субъектов спроса на институциональные изменения на политическом рынке влиять на позицию органов государственной власти как субъектов предложения. В этой связи важно отметить, что сохранение очень широкой «автономии» властных структур от общества в качестве единого субъекта, самостоятельно формирующего свои целевые функции, резко снижают возможные «выгоды» коллективного действия предпринимателей. В свою очередь, отсутствие независимых организаций бизнеса и структур гражданского общества закрепляет сложившийся характер «власти». В результате возникает своеобразный «замкнутый круг»: индивидуальный торг предпринимателей с властью не позволяет сформироваться группе коллективного действия самих предпринимателей и при этом способствует воспроизводству автономии власти. Это одновременно повышает «издержки» действия индивидов по продвижению новых, благоприятных для бизнес-сообщества правил игры, и дает значительно меньшие «выгоды» по сравнению с индивидуальным торгом.

 

            Фактически, в данной ситуации мы сталкиваемся с таким парадоксом коллективного действия, как отсутствие реального действия предпринимателей по достижению своих коллективных интересов. Во-первых, группа предпринимателей оказывается достаточно большой, и издержки действия отдельных предпринимателей в интересах всей группы не покрываются возможными будущими выгодами[11]. Во-вторых, сложились такие социальные практики, когда избирательные стимулы коллективного действия[12] принимают форму либо избирательного стимулирования предпринимателей за продвижение проектов администрации, либо избирательного наказания за проявления активности в отстаивании своих собственных интересов и интересов всего бизнес-сообщества. При этом часть предпринимателей  по интересам сохранения дифференцированных порядков сращивается с администрацией и превращается в активного игрока при формировании предложения норм дифференцированного отношения к бизнесу.

 

            Как отмечают сами предприниматели, противостоять давлению проверок, требований неформальных отчислений, неуважительному отношению со стороны власти, сформировать благоприятные для бизнеса условия можно лишь объединившись. А к подобному объединению предприниматели пока не готовы: «Во многом виноваты сами предприниматели. Если власть не хочет цивилизованно работать с нами, надо заставить ее сделать это»[13]. Из интервью: «При администрации города есть Фонд поддержки предпринимательства. Лысенко[14], конечно, молодец. Он хорошо работает. Но работает на себя. Для других реальной поддержки нет. Поддержка оказывается в основном «своим» – узкая поддержка» [руководитель производственно-торговой фирмы]. В других интервью дана следующая характеристика подобной практики: «Да, вообще вся эта структура (совет по поддержке и развитию предпринимательства), скажем так, прикрытие, для администрации, что они контактируют и помогают, но они не помогают, естественно». И далее: «если у администрации появляются какие-либо свободные средства в фонд развития предпринимательства … все эти деньги уходят кругу, ближнему. Поэтому мое мнение: какие бы структуры не создавали, какие бы фонды не создавались, все равно до широкого круга они не дойдут. Так. Тендеры всякие, это вообще темная история» [владелец мелкой фирмы сферы торговли].

 

           Таким образом, в неформальных «торгах» между российской властью и бизнесом роли предпринимателей и администрации распределены не так, как на нормальном политическом рынке. Фактически мы имеем дело с разновидностью типичного для современной России гибридного политико-бюрократического рынка. Бюрократические (административные) рынки, сложившиеся в ходе эволюции советской экономической системы представляли собой особую форму «рынков власти», когда «торги» о правилах ведутся между статусно неравными субъектами, выступающими как звенья единой иерархии. Характерными особенностями бюрократического рынка является преобладание неформальных и внелегальных практик и замещение связей между юридическими лицами взаимодействием между их руководителями как физическими лицами. В ходе постсоветской трансформации возник специфический гибрид нормального политического и бюрократического рынков. Он является политическим больше по форме, поскольку преобладающим остается иерархический тип взаимоотношений.

 

           На местном уровне это проявляется особенно ярко. Власть выступает как «начальник», а бизнес как «подчиненный». Соответственно, встречи главы города с предпринимателями[15] выступают площадкой для статусных торгов, объектом которых являются условия «квазифискальной» сделки, определяющие объемы и порядок выполнения бизнесом дополнительных обязательств по «дофинансированию» территории. Представители бизнеса выступают как относительно самостоятельные «подчиненные», которые, используя в качестве аргумента контроль над информацией, особенно о своем финансовом положении, показывают власти возможные «пределы» навязывания им дополнительных обязательств.

 

           Все это означает сохранение качественного отличия характера государства и его функций от ситуации, характерной для стран с рыночной экономикой. Власть, особенно на региональном и местном уровнях не является агентом-гарантом существующих правил игры. Она сама является игроком на стороне определенной группы предпринимателей. Власть не выступает и как агент производства общественных благ (т.е. представителем интересов индивидов, предъявляющих спрос на них). Фактически, в настоящее время во взаимодействии бизнеса и власти, власть не выполняет ни одной функции из «идеальной модели» (агента-гаранта, агента производства общественных благ). Не выполняет она и функций агента развития (создания правил игры, определения стратегий развития и т.п.).

 

           Российская власть на всех уровнях в настоящее время является «хозяином территории», пытающимся распоряжаться ее ресурсами в интересах достижения ею же самой установленных целей. При этом главной целевой установкой местных властей является гарантированное обеспечение базового минимума потребностей населения как главного условия выживания городского социума (в этом плане можно говорить о следовании советской традиции поддержания «социального минимума»). Так, опрос предпринимателей показал, что двумя основными составляющими «образа» местной власти у них является «хозяин территории» и «аппарат принуждения» (см. табл.1).

Таблица 1

Если исходить из Вашего опыта, то какие ассоциации вызывает у Вас в первую очередь понятие "местная власть"? (%) (N = 179)

1. Стабильные правила игры

7,8

2. Гарантия закона

10,6

3. Партнер

10,6

4. Коррупция

24,6

5. Аппарат принуждения для решения городских проблем

49,2

6. Хозяин территории

51,4

 

          Позиционирование муниципальной власти как «хозяина территории» и «аппарата принуждения» во многом связано с теми проблемами, которые ей приходится решать. Это – проблемы текущего жизнеобеспечения населения территорий, выживание населения и бизнеса в условиях резкой смены социально-экономической системы. Как было показано выше, решение этих задач спущено на муниципальный уровень центром без адекватного финансового обеспечения возложенных него функций. В результате здесь как раз и формируется целевая установка по обеспечению базового минимума потребления населения, в том числе и за счет привлечения дополнительных (сверх налогов) ресурсов бизнеса.

 

          Такая ориентация обусловлена необходимостью сохранить «клиентскую» лояльность населения. Последнее представляет собой слабо структурированный низовой элемент «территории» как социальной сети закрытого централизованного типа, имплицитно признающий за «властью» функции центрального «актора», играющего роль «благодетельного диктатора». Неспособность или нежелание властей гарантировать «социальный минимум» подрывает доверие к ней как к «патрону», что нарушает социально-политическую стабильность. Это в свою очередь резко снижает «ценность» местных руководителей в глазах вышестоящего органа власти как «хозяина» более высокого уровня и может вызвать их санкции.

 

           Последним примером этого подобных взаимоотношений внутри власти и между властью и населением являются события, связанные с монетизацией льгот. Именно те региональные органы власти, которые наиболее последовательно провели замену льгот денежными выплатами в пределах ограниченных возможностей соответствующих бюджетов, оказались под огнем критики, в том числе и стороны федеральных властей. В Кемеровской же области натуральные льготы для региональных льготников (а некоторые, например, по общественному транспорту – и для федеральных льготников) оказались нетронутыми. Лишь поставлена задача и определены сроки создания механизмов их монетизации. Поэтому в области не наблюдались какие-либо явные протесты. Губернатор А. Тулеев в результате такого по сути дела срыва процесса монетизации в очередной раз был признан одним из наиболее эффективных губернаторов России.

При таком подходе региональный и местный бизнес рассматривается властью не как самостоятельная экономическая и социальная сила, а как структура, призванная решать производственные и социальные задачи, устанавливаемые властями  в рамках определяемых последними региональных приоритетов. Сложившийся тип взаимодействия между местными администрациями и бизнесом можно определить как «иерархию». При этом орган власти выступает как «начальник», а бизнес как «подчиненный». Между ними идут «статусные торги» о правилах, определяющих экономические и социальные обязательства бизнеса в масштабах города. Характерными чертами этих «торгов», как было показано выше, является реальное неравноправие участников и асимметрия информации.

 

            В качестве примера того, как администрация позиционирует себя в качестве начальника, а в предпринимателе видит подчиненного, можно привести следующий диалог. В г. Березовском, в ответ на требование власти производить дополнительные отчисления в фонд города, предприниматель говорит: «Мы уже оказываем спонсорскую помощь тем, кому считаем нужным. И контролируем, чтобы она была потрачена только на эти цели». На это и.о. главы города А. Колесников отвечает: «Спасибо за это, но мне-то виднее, если я городом управляю, куда эту копейку отдать»[16]. Подобное отношение к себе предприниматели оценивают следующими образом: «Сейчас как-то некрасиво получается: вы любите город так, как  этого хочет власть, а не так, как это можете вы»[17].

 

            В последнее время в российской научной и публицистической литературе все чаще стали писать о формировании в РФ на всех уровнях власти режима «ручного управления». При этом акцент в основном делается на усилении тенденций взятия государством под контроль привлекательных активов и усилении административного давления на бизнес. В стороне остаются такие проявления режима «ручного управления», как вовлечение бизнеса в решение проблем территорий. При этом обычно подобные практики маскируются под «социальное партнерство» и «социальную ответственность бизнеса».

Под «ручным управлением» мы понимаем систему, построенную на непосредственном воздействии субъекта управления на каждый из объектов управления. Такая система управления складывается прежде всего в рамках «серой зоны» взаимодействия местных органов власти и бизнеса, поскольку дополнительные обязательства, не базируются на законе, и поэтому в принципе не могут исполняться автоматически, как результат следования формальным универсальным нормам. Более того, деформализация правил означает, что даже условия выполнения законных требований определяются неформальными соглашениями между властными структурами и представителями бизнеса. Таким образом, управление в рамках «белой зоны» тоже приобретает «ручной характер», что отражает решающую роль «серой зоны» взаимодействия власти и бизнеса.

 

           Характерными чертами «ручного управления», на наш взгляд, являются:

§                     Совмещение органами власти функций «игрока» и «частного агента-гаранта». «Частным гарантом» они являются в том смысле, что действуют  избирательно, причем используя эту функцию как инструмент укрепления своих позиций  в «торгах» с бизнесом.

§                     Патерналистский характер отношений власти и бизнеса: власть «хозяин» территории, ответственный за её выживание, а предприниматели, зависимые от него носители «обязательств».

§                     Преимущественная ориентация на решение локальных краткосрочных  задач, возникающих в ходе текущего функционирования экономики «территории» (действия в режиме «пожарной команды»). 

§                     Преобладание взаимодействий «власть» - отдельный предприниматель над взаимоотношениями «власть» - «бизнес-сообщество». По существу «бизнес-сообщество» как субъект организованного коллективного действия отсутствует.

§                     Целенаправленная дифференциация бизнеса по степени его близости к власти и характеру обязательств перед ней.

 

           Применительно к сложившейся в условиях муниципального образования ситуации точнее было бы говорить не о взаимодействии бизнеса и органов власти, а о взаимодействии «власти» как относительно интегрированной по целям и механизмам функционирования структуры с отдельными группами предпринимателей. Последние, принимая режим «ручного управления» как неотъемлемый элемент сложившихся независимо от  них реальных «правил игры», выбирают различные индивидуальные стратегии приспособления к нему.

 

           В результате исследования неформальных практик взаимодействия власти и бизнеса в Кемеровской области было выявлено несколько механизмов «ручного управления»: прямое принуждение к расходам; выдвижение условий предпринимателям в нагрузку к решению (муниципальный заказ, аренда); учреждение фондов дополнительных отчислений бизнеса, организация добровольно-принудительных отчислений в них средств бизнеса; призывы к оказанию помощи через рассылку писем. Каждому из них характерна разная степень деперсонификации, уровня добровольности, риска применения силового давления со стороны власти.

 

            Комбинируя различные механизмы «ручного управления» региональные и муниципальные власти добиваются дополнительного финансирования со стороны бизнеса экономически и социально значимых проектов. Таким образом она закрывает возникающие в бюджете «дыры», реализует мероприятия «показного» характера (те, что демонстрируют успех руководителей, например, благоустройство центральных улиц, проведение пышных городских мероприятий), организует вложения предпринимателей в благотворительность.

 

            Как отмечают сами предприниматели, в подобных практиках нет ничего принципиально нового. «Это – Советский Союз, когда многие расходы по социальной сфере были просто распределены между крупными промышленными предприятиями, и эти предприятия занимались не только профильной деятельностью, но и строили дома, детские площадки, спортивные базы» [из интервью с руководителем рекламного агентства]. Это отношение предпринимателей оказывается более глубоким, чем многие утверждения в современной экономической литературе о «безграничных аппетитах» чиновников. Дело не просто в этих аппетитах, а в том, как в постсоциалистическую эпоху шло перераспределение полномочий по содержанию социальной сферы. Если в начале 1990-х годов предприятия по инерции сохраняли свою социальную сферу, то потом шел ее сброс на муниципалитеты. Произошло нормативное перераспределение ответственности между бизнесом и властью, ее различными уровнями. Это перераспределение не было обеспечено соответствующим перераспределением финансовых ресурсов. В наиболее тяжелом положении при этом оказались местные органы власти. Поставленные в условия выживания, они воспользовались оказавшимся у них административным ресурсом и стали добиваться от бизнеса дополнительных отчислений на поддержку инфраструктуры и социальной сферы.

 

            Реальная практика поддержки социальной сферы, а иногда и ее развития серьезно отклонилась от нормативной картины распределения ответственности. Институциональные инновации были во многом блокированы. При этом институциональная инерция, обусловившая фактическое восстановление ранее известных практик участия предприятий в содержании социальной сферы и в благоустройстве, получила дополнительный импульс от политики формальной либерализации, которая не считалась со сложившейся институциональной средой и потребностями выживания территорий. В условиях рассогласования норм, перекладывания на региональные и местные органы ответственности за социальную инфраструктуру единственно возможным путем решения задач поддержки жизнеспособности территорий стали практики принуждения бизнеса к дополнительным расходам. На институты неформальных изъятий, основывающиеся на сохранившемся социальном капитале, был предъявлен масштабный спрос. «Квазифискальная сделка» получила широкое распространение как наследница «плановой сделки» вертикальных торгов советской экономики.

 

            Из этого следует, что широкое распространение практик принуждения бизнеса к расходам – это не временное вынужденное явление, а существенный факт реально идущего в стране переопределения прав основных хозяйствующих субъектов. И происходит это переопределение в форме восстановления прежних (советских) схем взаимодействия власти и предприятий. Его прикрытием служит обоснование роста «социальной ответственности» бизнеса и развития «социального партнерства», социально-экономическое содержание которых грубо подменяется. Региональная и местная власть занимают место организатора и оператора потока ресурсов бизнеса, направленного на социальные инвестиции.

 

            Таким образом, реализация описанной выше модели взаимодействия власти и бизнеса, с одной стороны, позволяет решать накопившиеся на территориях социально-экономические проблемы, а также улучшает внешнюю среду для ведения бизнеса посредством улучшения среды обитания для работников и местной инфраструктуры, через налаживание отношений с местной властью. С другой стороны, добровольно-принудительное дофинансирование территории бизнесом способствует закреплению на региональном и местном уровнях институциональных структур, препятствующих его собственному развитию. Оно способствует дифференциации правил игры за счет избирательного применения инструмента административных барьеров, закрепляет примитивные силовые методы государственного управления, препятствует переходу органов государственного управления к современным способам управления финансами, подрывает доверие между властью и бизнесом.

 

           В этих условиях качество государственного управления на местах остается очень низким. Сохраняется затратный тип управления и ориентации экономических субъектов на решение внешних по отношению к бизнесу задач. Привыкнув затыкать возникающие «дыры» за счет бизнеса, местные органы управления сами действуют крайне неэффективно. Существуют проблемы в бюджетном планировании, в организации предоставления государственных услуг. «У них в головах бардак. Они не успели запланировать. Они не успели собрать или что-то сделать. И они не учитывают мои интересы … Нас собрали, сказали «Вперед, и с песней» … Возникает такое ощущение, что взять вилы и пойти. Потому что полгода назад можно было это сделать дешевле и спокойнее. А сейчас вдруг неожиданно выплыл этот вопрос. А где же ты был полгода назад?» [бывший руководитель промышленного предприятия].

 

            В результате, у предпринимателей возникает практически единая позиция по вопросу о роли местной власти в развитии бизнеса. Главным оказывается не оказание помощи бизнесу, по отношению к которой у них существуют обоснованные сомнения в справедливости и эффективности ее распределения и использования. Центральной является идея невмешательства: «хорошая администрация, когда ее не видно» [из интервью с владелицей ателье], «мешать не надо, и все» [владелец мелкой фирмы сферы торговли], «ну, не мешайте, и все» [руководитель рекламного агентства]. У предпринимателей формируется запрос на власть, которая не будет вмешиваться в их дела, не будет мешать, избирательно создавая препятствия в виде административных барьеров, не будет все время требовать сверхналоговых отчислений, будет ко всем подходить с единым критерием оценки, будет качественно выполнять свою административную работу. Как отмечается в одном интервью, «бизнесу будет способствовать только совершенствование всей системы управления, а не наличие связей» [из интервью с владелицей ателье]. В то же самое время, раздробленность самого бизнеса (его разно приближенность к власти и различное соотношение выгод и издержек подчинения распоряжений по дополнительным отчислениям) блокирует формирование спроса на соответствующие институциональные изменения и коллективные действия по их достижению.

 

            Подводя итоги, следует отметить, что институциональная инерция во взаимодействии российской власти и бизнеса взяла верх над институциональными инновациями. На наш взгляд, это есть следствие непродуманности самой политики институциональных преобразований попытки их проведения в отрыве от реальной практики взаимодействия хозяйствующих субъектов в постсоветской экономике. Институциональная инерция постепенно бы затухала в условиях более ответственной политики институциональных преобразований. Вышло же иначе, она получила новые импульсы. Развернулся процесс возрождения «ручного управления» в новых формах взаимоотношений власти с бизнесом как с поставщиком ресурсов для решения актуальных проблем территорий. В результате, в России в настоящее время воспроизводятся сетевые структуры, построенные на переплетении экономических, социальных и властных взаимоотношений и «размытых» правах собственности. Это означает развитие по пути «корпоративного» и «сетевого» капитализма. Причем специфической негативной особенностью возникшего варианта «корпоративных» и «сетевых» отношений является их преимущественная ориентация на цели «выживания», а не «развития».

 

            Намечая новые реформы, федеральные власти пытаются в очередной раз «снять» возникшие на путях формальной либерализации барьеры. В этом направлении идет комплекс мероприятий, меняющий формальные нормы в «белой зоне» взаимодействия власти и бизнеса (меры  по «снижению налоговой нагрузки» и «дебюрократизации экономики»), а также намечаемые реформы социальной сферы.. Интересно, что перераспределение налоговых доходов бюджетной системы в пользу федерального бюджета тоже в определенной степени оправдываются этой же логикой (хотя такая централизация безусловно противоречит либеральному принципу субсидиарности). Авторы журнала «Эксперт» следующим образом пытаются воспроизвести логику действий властей: «Все время, когда региональные и местные бюджеты имели право распоряжаться заметной частью своих денег, они эти деньги воровали; ну, использовали их не по назначению … Именно на эти деньги происходило поглощение средних и мелких рыночных субъектов – и к концу девяностых в регионах сложились монопольные пирамиды, сходящиеся под губернаторов»[18]. Из этого следует вывод федеральных властей: надо ограничить бюджетные полномочия нижестоящих органов власти. То, что при этом проблемы выживания и развития территорий будут решаться иными способами, просто выпадает из поля зрения реформаторов, озабоченных исключительно фискальными проблемами.

 

           Представляется, что проведенный авторами анализ дает серьезные аргументы для критики подходов используемых федеральными властями. Меры по формальной либерализации экономики в существующих условиях оказались не способны дать серьезный положительный эффект. Более того, можно сказать, что сокращение финансовых возможностей, налоговых и ряда других формальных полномочий региональных и местных органов власти в условиях объективно неизбежного сохранения за ними ответственности по поддержанию экономической и социальной стабильности на территориях ведет к  ускоренному росту «серой зоны» в их взаимодействии с бизнесом. Более того, интересно, что меры  федеральных властей по усилению своего влияния на крупный бизнес (дело ЮКОСа, создание Газпромнефти и др.) по существу ведут к формированию на федеральном уровне монопольной пирамиды, аналогичной тем, что сложились в регионах. В результате вместо реальной либерализации власть на всех уровнях укрепляет свои позиции как «хозяина» территорий, управляющего ими в «ручном режиме». При этом воспроизводится иерархия «хозяев». Причем  «хозяева» вышестоящего уровня укрепляют свои позиции по отношению к нижестоящим, централизуя финансовые ресурсы и уменьшая число объектов управления. Следствием этих процессов является усиление бюрократизации и монополизации экономики. А это уже можно рассматривать как воспроизведение логики развития советской системы. Основными источниками данного процесса являются: консервация неэффективности системы государственного управления на всех уровнях власти; сложившиеся практики межбюджетных отношений; усиление бремени, возлагаемого на бизнес государством; существенный риск дифференциации правил игры в распределении дополнительной ответственности на бизнес и т.п.

 

            Серьезно изменить сформировавшуюся модель можно только при снятии проблем недофинансирования территорий. При этом проблема не сводится только к приведению в соответствие установленных законами расходных полномочий и финансовых ресурсов, остающихся в муниципальных образованиях. Речь идет об усилении их воздействия на процессы социально-экономического развития территорий, создания там благоприятного для бизнеса климата.

Особое значение имеет повышение качества государственного управления на всех уровнях: федеральном, региональном, муниципальном. При этом решение не может быть достигнуто только при опоре на совершенствование организационных форм деятельности органов власти. Совершенствование инструментов государственного управления не даст серьезного положительного эффекта без точного определения целей и функций властных структур, соответствующих решению стоящих перед страной модернизационных задач. В этой связи вызывает серьезную тревогу тот факт, что как административная реформа, так и комплекс социальных реформ (образования, здравоохранения, ЖКХ и др.) планируются и реализуются при ориентации на идеологию специфического «фискального либерализма». Суть её заключается в том, что федеральные органы власти, сохраняя и расширяя свой контроль над потоками доходов и наиболее прибыльными активами, постоянно стремятся сократить бюджетные расходы. Можно согласиться со следующей оценкой данной политики: «когда речь идет о необходимости расходовать бюджетные средства на поддержку тех или иных сфер народного хозяйства - медицины, образования, науки, - наши чиновники становятся либеральнее самого Рокфеллера: «Пусть рынок определит тех, кто достоин жить, а остальным придется умереть»[19]. Однако свертывание обязательств государства в условиях неспособности  негосударственных субъектов принять на себя эти функции подрывает экономическую и социально-политическую стабильность в стране. Это вынуждает органы власти возвращаться к решению этих проблем, но уже в рамках «серой зоны». Типичным примером стало возвращение многих регионов (в том числе и Кемеровской области) в ходе реализации проекта монетизации льгот к практике льготного проезда на общественном транспорте. При этом федеральные власти по существу возложили на региональные власти, лишенные в ходе этой реформе значительных легальных источников финансирования, основные затраты на обеспечение льготного проезда не только местных, но и федеральных льготников. Таким образом, они не только дали согласие, но и прямо поощрили последних на расширение практики «дофинансирования» территорий за счет бизнеса. Это означает, что «фискальная» либерализация приводит к дальнейшей «бюрократизации» экономики.

 

           По нашему мнению, этот результат представляется закономерным. Специфическая «фискальная» трактовка либерализации отражает господство в действиях федеральных властей неформальных установок однотипных с предпочтениями региональных и местных властей. Они используют свои статусные преимущества для укрепления положения в иерархии «хозяев». Этому служит как централизация основных источников доходов, так и перенос не обеспеченных легальными доходами государственных обязательств на более низкие уровни властной иерархии, вынуждающее региональные и местные власти расширять внелегальную практику «дофинансирования» территорий. В результате, федеральные власти расширяют свои возможности, с одной стороны, стимулировать лояльность нижестоящих органов власти путем дифференцированной финансовой поддержки, а, с другой, оказывать на них давление путем «избирательного применения права», наказывая отдельных руководителей за действия носящие всеобщей и неизбежный в данной институциональной среде характер.

 



* Статья выполнена при поддержке гранта РГНФ № 030200091а.

[1] Исследование выполнено при участии ст. прел. Кафедры экономической теории КемГУ Апариной Н.Ф. Проведен опрос предпринимателей (180 анкет), структурированные глубинные интервью с предпринимателями (16 интервью). Изучены нормативные акты регионального и муниципального уровней, подготовлен обзор региональной и местной прессы.

[2] Ясин Е. Бремя государства и экономическая политика // Вопросы экономики. – 2002. - №11. – С.7.

[3] Радаев В.В. Социология рынков: к формированию нового направления. – М.: ГУ ВШЭ, 2003. – С.135.

[4] Там же. – С.136.

[5] Там же. – С.125-126.

[6] Храбрый О. Железная стратегия // Эксперт. – 2003. - №13. – С.88.

[7] Иванова О. Угольно-социальный разрез // Эксперт. – 2003. - №15. – С.127. Е. Яковлев, гендиректор концерна «Силовые машины» заметил: «Лучше, конечно, чтобы город поддерживался из бюджета, но бюджетных денег не хватает, а город должен кто-то поддерживать. Мы уже давно в этом участвуем, пусть и скромно. Главное - чтобы деньги шли на благое дело» // Роткевич Е. Скинуться на Петербург // Известия. – 2004. – 31 июля.

[8] В пакет по дебюрократизации входят следующие Федеральные законы, принятые в 2001-2002 гг.: № 134-ФЗ «О защите прав юридических лиц и индивидуальных предпринимателей при проведении государственного контроля (надзора)» (вступил в действие с августа 2001года). № 128-ФЗ «О лицензировании отдельных видов деятельности» (вступил в действие с февраля 2002 года); № 129-ФЗ «О государственной регистрации юридических лиц» ( вступил в действие с 1 июля 2002 года); «Об основах технического регулирования» (вступил в действие в июне 2003 года); в январе 2003 г. вступила в действие глава 26.2 «Упрощенная система налогообложения» части II Налогового кодекса Российской Федерации. Указанные законы направлены на устранение административных барьеров, сдерживающих развитие предпринимательства.

[9] Мониторинг административных барьеров на пути развития малого бизнеса в России // http://www.cefir.org/Papers/admin_rus/Round3_rus_report.pdf

[10] Тамбовцев В.Л. Институциональный рынок как механизм институциональных изменений // Общественные науки и современность.-2001. - №5. – С. 27.

[11] Как пишет М. Олсон, «чем большее число индивидуумов или фирм выигрывают от коллективного блага, тем меньшая часть выигрыша от действий в групповых интересах достается индивидууму или фирме, которые предприняли эти действия. Следовательно, в отсутствие избирательных стимулов заинтересованность действовать в групповых интересах уменьшается с увеличением размера группы, так что большие группы менее способны действовать в общих интересах, чем малые» (Олсон М. Возвышение и упадок народов. Экономический рост, стагфляция, социальный склероз. Пер. с англ. – Новосибирск, ЭКОР, 1998. – С.60-61).

[12] По М. Олсону, «избирательные стимулы – это стимулы, которые применяются к индивидуумам избирательно, в зависимости от того, вносят они вклад в обеспечение коллективным благом или нет» (Там же. – С.44).

[13] Мажорин В.А. «Мы должны заставить власть себя уважать» // Кузбасс. – 2003. – 23 апреля. Примерно через месяц (14 мая) в газете появилось сообщение о самоубийстве В.А. Мажорина, не выдержавшего давлений и противостояний.

[14] В интервью речь идет о И. Лысенко, председателе совета по поддержке и развитии предпринимательства г. Кемерова.

[15] Речь идет об одной из распространенных в г. Кемерово практике согласования интересов власти и бизнеса – ежемесячных встречах главы города В.В. Михайлова с предпринимателями. Исследование показало, что в Кемеровской области сформировались три основные площадки корректировки формальных и неформальных правил игры во взаимодействии бизнеса и власти: общие встречи предпринимателей с главой города, консультации с экспертной группой предпринимателей, работа с руководством Совета по поддержке и развитию предпринимательства.

[16] Требуется спонсор. Для города // Кузбасс. – 2003. – 21 января.

[17] Мы хотим быть богатыми в богатом городе // Кузбасс. ОПОРА. – 2004. – 28 января.

[18] Волков А., Привалов А. Апология государственности // Эксперт. – 17-23 января 2005. - №1-2. – С.16.

[19] Рубченко М. Страна готовая к употреблению // Эксперт. – 2005. - №1-2. – С.55.

 Написать комментарий Ваш комментарий
(для участников конференции)


  • 28.05.05 О рыночных взаимодействиях власти и бизнеса (В.В.Вольчик)
  •  
      Дискуссия