Эксоцман
на главную поиск contacts
Интернет-конференция
Поиск эффективных институтов для России XXI века

с 27.10.03 по 27.12.03

Можно ли вернуться в Советский Союз?

С.В.Цирель
 Написать комментарий Ваш комментарий
(для участников конференции)


В статье рассматривается вопрос о возможности возвращения России к нерыночной экономике и обсуждаются различные подходы к его решению. Показывается, что в рамках ни социокультурного, ни технократического подходов убедительное решение вопроса не может быть найдено. По мнению автора ответ на этот вопрос дает тип потребления. При традиционном типе потребления и неизменности потребительских предпочтений эффективности рыночной и нерыночных форм организации экономики близки между собой. Преимущества рыночной экономики проявляются при современном типе потребления, когда предпочтения потребителей стохастически меняются и зависят от моды, которую предсказать невозможно. Поэтому произошедший в последние десятилетия переход экономически активной части населения России к современному типу потребления делает невозможным возврат к плановой экономике без еще большей деградации экономики. В приложении к статье автор предлагает свой прогноз развития экономической ситуации в России на ближайшие годы.

Как принято считать, наиболее глубокий подход к проблеме демонстрирует изучение социокультурных процессов и экономической ментальности в сочетании с анализом общемировых тенденций.

Тем не менее, давний, безрезультатный и по-прежнему актуальный спор западников и славянофилов заставляет усомниться в возможности решения проблемы в данной плоскости. Среди западников преобладают сторонники теории модернизации, согласно которой независимо от степени близости российской культуры к западной (при этом большинство западников склонно считать российскую культуру  весьма близкой к западной), неизбежен переход к более рациональным формам общественной жизни, в том числе подразумевающим рыночную форму экономики. Напротив, их оппоненты склонны не признавать ни близость российской культуры к западной, ни неизбежность модернизации по западным образцам, а некоторые из них вовсе отрицают радикальную трансформацию культур во время модернизации. Взгляд с разных берегов на одни и те же события в России и в мире приводит спорщиков к диаметрально противоположным выводам.

Коротко рассмотрим основные аргументы противников теории модернизации и контраргументы ее сторонников[1].

1. Успех западных рациональных или якобы рациональных форм общественного устройства является временным и даже мнимым. В его основе лежит, с одной стороны, варварская эксплуатация невозобновляемых ресурсов, и, с другой стороны, не менее варварская эксплуатация народов периферийных стран. Поэтому на самом деле это не успех, а путь в никуда, и России незачем участвовать в этом движении.

Однако и у западнической (глобалистской) стороны есть чем ответить на эти обвинения:

  • традиционный путь развития не с меньшей, а с большей (практически равной 100%) вероятностью вел к демографической и/или экологической катастрофам; например, ускорение роста населения Земли, начавшееся в ХVI веке, до начала ХХ века определялось в первую очередь не организационными и техническими успехами западных стран, а внутренними процессами в незападном мире;
  • вопреки катастрофическим прогнозам, кстати сделанным западными специалистами, запасы полезных ископаемых и других природных ресурсов пока не иссякают, а ожидаемый экологический кризис отодвигается от нас как горизонт;
  • уровень жизни и продолжительность жизни населения в абсолютном большинстве стран третьего мира за последний век не сокращались, а  росли, причем в большей степени, чем за предыдущее тысячелетие.

В свою очередь антиглобалисты, в число которых записалась большая часть отечественных славянофилов, отвечают, что разрушения культуры и традиционной среды обитания в конечном счете страшнее, чем периодические демографические катастрофы (если они вообще признают их существование), а ошибки в сроках наступления экологических кризисов отнюдь не означают надуманность угроз. Впрочем, в России редко дискуссии ведутся в такой плоскости, чаще говорят о разрушении в 1917 или 1991 году (в зависимости от политических взглядов) уникальной российской культуры, которая была в состоянии дать свои ответы на вызовы времени.

2. Эти утверждения приближают нас ко второму варианту ответов, заключающемуся в том, что западные рациональность и прагматизм не имеют монополии на рациональность вообще. Еще М. Вебер писал о двух видах рациональности - целерациональности и ценностной рациональности, и даже признавал китайскую бюрократию вполне рациональной[2]. Успехи западной рациональности в XVII-XX веках охватывают очень малый отрезок истории и в силу хотя бы этой причины ничего не доказывают - до XVII-XVIII века Китай обгонял Европу и по техническому уровню и по ВВП на душу населения, а уже во второй половине ХХ века сперва Япония, а ныне Сингапур вошли в число наиболее развитых мира, несмотря на принципиальные отличия японского или китайского менталитета от западного.

Очевидный ответ на данные возражения состоит в том, что Китай не один раз в своей истории подходил к уровню Англии перед промышленной революцией, но так и не смог перейти барьер - вместо промышленной революции наступал очередной кризис, а все технические и организационные достижения вели лишь к росту населения, а не к повышению уровня жизни. Нынешние успехи незападных стран базируются на заимствовании западных организационных форм и технологий, причем опыт Японии показывает, что все же возможности соединения заимствований и традиционной восточной культуры не беспредельны, и когда-то наступает этап, когда они входят в противоречие между собой.

Дальнейшие аргументы обеих сторон приводить бессмысленно, ибо в них преобладают интерпретации и прогнозы, а не факты, которых на сегодняшний день еще слишком мало. Впрочем, основным предметом спора является будущее стран ЮВА, а не России. В России пока не видно ни своей собственной рыночной или полурыночной модели экономики, ни экономических успехов, сопоставимых с успехами западных и дальневосточных стран. В отличие от стран ЮВА у нас нет такой альтернативы вестернизации и догоняющей модернизации, которая могла бы всерьез конкурировать с проектами западников.

3. Следующий ответ принадлежит лишь «коммунистической фракции» почвенников. С их точки зрения такой проект был и обладал не меньшей, а даже большей рациональностью, чем западные демократия и рыночная экономика, а застой брежневских времен - это лишь естественная (в смысле «первый блин комом») неудача в столь сложном и новом деле, и вообще тогда было лучше, чем пытаются доказать нынешние рыночники - при них в России не удалось достигнуть даже того уровня жизни. Хотя неудачи рыночных реформ в России являются сильным аргументом, но все же ни один коммунист-почвенник не может объяснить крах СССР, не прибегая к сомнительным конспирологическим построениям. Ссылки на успешный опыт современного Китая, столь эффектные в политических спорах, не имеют веса в спорах научных, ибо с одной стороны очевидно, что старт китайского чуда произошел в бедной сельскохозяйственной стране с технологическим уровнем и величиной ВВП на душу населения, много меньшими, чем в СССР 80ых годов, а, с другой, что китайская экономика на глазах приобретает все более рыночный характер.

4. Еще одна зрения состоит в том, что из самого признания России восточной страной автоматически следует, что у нас рыночная (или в основном рыночная, ибо абсолютно рыночную не имеет ни одна страна) экономика невозможна. При этом восточная природа России либо просто постулируется, либо обосновывается ссылками на предыдущие неуспешные модернизации по западным рецептам, плохой климат, менталитет русского народа, в т.ч. коллективизм и недостижительность, характер земельной собственности, слабость правовой системы[3], невозможность изменить направление вектора эволюции и т.д. Эти доводы, наиболее популярные в культурологических спорах, неизменно на наталкиваются контрпримеры успешных модернизаций других стран, от Испании и Чили до Японии и Тайваня, в отношении которых выдвигались сходные возражения. В то же время повседневный опыт наблюдений за неэффективной работой очень многих приватизированных предприятий и сращиванием бизнеса с коррумпированным чиновничеством склоняет в пользу подобной точки зрения, а не к аналогиям с далекими странами.

Более мягкие формулировки допускают, что рыночный опыт последнего десятилетия сумеет обогатить институты нерыночной российской экономики, но не в состоянии поменять ее основу. Очевидная слабость подобных рассуждений состоит в игнорировании наблюдающейся с XV-XVII веков в Европе и с XIX-XX веков в Азии долгосрочной тенденции к расширению рыночных форм товарообмена, несмотря на краткосрочные всплески противоположные тенденций. Постулирование остановки этого процесса на каком-то рубеже и дальнейшего обратного движения опирается не на опыт настоящего времени, а на опыт аграрных империй, причем, разумеется, не дается явных оценок, какой объем рыночных институтов в состоянии абсорбировать экономики России и других незападных стран, не меняя своей сущности.

Представленные на нынешней конференции этнометрические оценки российской деловой культуры были призваны перенести идеологические споры на более твердую почву анализа и сопоставления численных характеристик. Но, как показали публикации авторов исследований[4] и развернувшаяся дискуссия, даже количественные этнометрические оценки допускают различные, подчас противоположные, интерпретации.

Другой способ обоснования неизбежности рыночной экономики базируется на более привычных для марксистского обществоведения тезисах, что формы организации экономики определяются применяемыми технологиями и доминирующими занятиями основной массы трудоспособного населения. Основные положения нового либерального технологического детерминизма были сформулированы еще в конце 80ых годов при критическом пересмотре марксистской догматики[5] и неоднократно повторялись потом. Выводы новых материалистов оказались прямо противоположными принятым в советской политэкономии.

Сперва главный довод заключался в том,  что резко возросший ассортимент товаров делает невозможным централизованное планирование, не справлявшееся и с прежним ассортиментом. Впоследствии в качестве основного препятствия рассматривались современные информационно-коммуникационные технологии. Согласно данной позиции основное противоречие состоит в том, что централизованная экономика имеет иерархическую структуру, характеризующуюся контролируемыми потоками информации и попросту цензурой, в то время как нынешняя информационная эпоха требует свободного распространения информации, а любые стеснения ведут к экономическому отставанию. Как пишет И.Г. Яковенко[6], «так же как крепостное право несовместимо с широко развитой сетью железных дорог, советская власть несовместима с такими реалиями, как интернет, персональный компьютер, принтер, видеомагнитофон, сателлитная антенна и CD-ROM». Иными словами, современные информационные и коммуникационные технологии в первую очередь разрушают тоталитарную (или традиционную тотальную) форму правления, на которую опирается нерыночная организация экономики, и во вторую очередь саму нерыночную организацию экономики.

Однако дело обстоит много сложнее. С одной стороны, сетевая организация современных коммуникаций, в первую очередь интернета, во-первых, ведет к превращению локальных сетей товарообмена в глобальные и замещению реципрокных форм обмена рыночными, и, во-вторых, к разрушению централизованных иерархических связей и вытеснению их более гибкими и эффективными горизонтальными связями. С другой стороны, те же технологии весьма эффективно используются для построения иерархических связей внутри гигантских транснациональных корпораций с объемами выпуска, превосходящими ВВП многих европейских стран, в т.ч. само производство компьютеров и программного обеспечения к ним монополизировано в большей степени, чем многие традиционные отрасли. Те же технологии эффективно используются не только бизнесом, но и государственными органами для управления вооруженными силами, организации всеобъемлющих баз данных и контроля за гражданами. В великом множестве фантастических произведений, начиная с романов Замятина и Оруэлла, предсказывается тотальный компьютерный контроль за каждым шагом каждого человека.

Хотя большая часть эсхатологических прогнозов не реализовалась даже в малой степени, к сожалению, нет способа, опирающегося только на технические достижения, отрицать такую возможность в дальнейшем. Как правило, диктаторы прежних времен ограничивали доступ подданных к наиболее совершенным на тот момент средствам коммуникации, опасаясь, что они разрушат их власть и их систему организации экономики. Но вопреки этим опасениям тотальные и тоталитарные режимы возникали вновь и вновь на следующих ступенях развития средств коммуникации. Например, вряд ли египетские фараоны или верховные инки, в странах которых царили порядки, весьма схожие с советскими, сочли бы возможным допустить всеобщую грамотность населения или разрешить подданным передвигаться по стране без дозволения начальников. Поэтому современные информационно-коммуникационные технологии не являются непреодолимой преградой для планового хозяйства, одни и те же технические средства могут использоваться  и для распространения информации, и для тотального контроля.

В целом, на основании исторического опыта можно говорить лишь о вероятности того или иного строя при тех или иных технологиях. Например, как указывает А.В. Коротаев[7], в XV веке при примерно одинаковом уровне технологического развития субтропического пояса Евразии, рыночная экономика преобладала только в Северной Италии (и в Нидерландах - в умеренном поясе), в большинстве остальных странах доминировала государственная редистрибутивная экономика, а в сельском секторе Северной Индии - даже общинно-реципрокные формы товарообмена. И, наоборот, в середине ХХ века в большинстве индустриальных стран (кроме СССР и стран СЭВ) преобладали рыночные отношения. В начале XXI века среди развитых стран нет ни одной страны с нерыночной экономикой, хотя те или иные формы редистрибуции, эксполярной экономики и т.д. играют важную роль практически в каждой из них.

Проблема возможностей нерыночной экономики в современном мире давно занимала умы экономистов. Один из наиболее полных обзоров аргументов за и против плановой экономики был составлен классиком либеральной мысли Ф. Хайеком[8]. Хотя с момента его написания прошло более 60 лет, и многие аргументы Хайека, например, тезис о невозможности математического моделирования товарообмена потерял силу после появления компьютеров и теории оптимального распределения ресурсов Л.В. Канторовича, в целом обзор не утратил своего значения, ибо главные аргументы Хайека до сих пор не опровергнуты и, на мой взгляд, не могут опровергнуты. Наиболее важным из них является невозможность другим путем помимо реального функционирования рынка выяснить индивидуальные шкалы ценностей (полезностей) и коэффициенты эластичности спроса различных товаров у потребителей. Вторым по важности является невозможность заставить производителей предоставлять планирующему центру точную информацию и в заданные сроки, ибо нерыночные менеджеры неизбежно имеют свои собственные интересы, отличные от задач оптимального распределения ресурсов, решаемых планирующим центра. Причем в отличие от рыночной экономики в нерыночной экономике нет возможности заменить этих менеджеров на других, более честных и эффективных - те или иные формы саботажа (по сравнению с работой самостоятельного менеджера) и/или обмана планирующих органов входят в оптимальную стратегию поведения менеджеров и, как правило, достаточно длительное время не обнаруживаются, ибо неточные данные становятся частью общего плана, понимаемого как оптимальный, несмотря на фактическое ухудшение функционирования всей системы. Жестокие меры борьбы с нарушителями приводят к новому обману (во спасение) и искажению индивидуальных целей потребителей, наиболее востребованными товарами оказываются спасение от репрессий или, наоборот, получение личной выгоды от них.

Эти и родственные им аргументы показывают также неэффективность (в длительной перспективе) различных форм полурыночной экономики с преобладанием государственной и полугосударственной форм собственности. И в странах ЮВА с жесткими, даже жестокими обычаями государственная собственность и государственный контроль над бизнесом сопровождается огромным размахом коррупции. Однако, достигнутые там временные успехи сосуществования экономического роста с обширным государственным регулированием и коррупцией не переносятся на Россию, ибо традиционные ограничители коррупции у нас разрушены, а новые не построены.

В то же время Хайек, формулируя свои доводы против нерыночной организации экономики, сознательно избегал ценностных суждений, что, с одной стороны, сделало его рассуждения более строгими, а, с другой, ограничило их область приложения. С его точки зрения, строй, при котором «диктатор, сам выстраивает по порядку различные потребности членов общества в соответствии со своими суждениями об их достоинствах», обязательно должен привести к полному экономическому упадку, ибо «если бы издержки определяли ценность так, что имеющиеся ресурсы важно было бы хоть как-то использовать, а способ их использования никак не отражался на нашем благосостоянии, поскольку сам факт их употребления наделял бы продукт ценностью». Однако, говоря об этом, Хайек фактически исходил из присущего ему самому современного индивидуального типа потребления и не учитывал других типов потребления, свойственных человечеству на протяжении большей части истории.

При традиционном типе потребления предпочтения (если вообще можно использовать это слово) основной массы населения не менялись из года в год и из поколения в поколение, для прокормления семьи нужно было неизменное количество риса, а внучка могла красоваться  в нарядах бабушки, не вызывая насмешек. В этих условиях диктатор, точнее, его окружение, действительно без существенных искажений могли выстраивать по порядку различные потребности членов общества. Поэтому, пока основные потребности людей определялись традицией, пока стремления людей иметь завтра иные вещи, чем вчера, не играли существенной роли, реальные преимущества рыночной экономики по сравнению с нерыночной (государственной, азиатской, редистрибутивной, плановой и т.д.) были весьма эфемерными. Конечно, отсутствие действенной обратной связи, кроме хилого механизма жалоб трудящихся и подачи петиций (а в СССР даже подача петиций была фактически запрещена), примерно раз в несколько веков приводило страны с нерыночной экономикой к развалу погрязшей в коррупции власти и разрушительным кризисам, но после кризисов и гражданских войн большинству государств удавалось восставать из пепла и возвращаться к прежнему образу жизни. Однако и рыночная экономика тоже сопровождается циклическими кризисами перепроизводства, менее разрушительными, но более частыми.

Эффективность нерыночных экономик оказывалась еще выше, когда власть не выясняла потребности подданных, а навязывала подданным свои представления о том, что им нужно, а подданные, кто с энтузиазмом, кто с покорностью, их принимали. Подобная модель чаще всего реализовывалась во времена становления империй или больших войн, когда предпочтение пушек маслу находило отклик в сердцах людей. Как известно, прототипом советской плановой экономики служила милитаризованная экономика Германии во время Первой мировой войны.

Эпоха преобладания современного типа потребления очень коротка и период преимуществ рыночной экономики тоже очень короток в масштабе истории человечества[9]. Как уже говорилось, Китай, несмотря на преобладание нерыночного сектора, по меньшей мере до середины XVII века (по другим оценкам, до XVIII или даже XIX века) опережал Западную Европу по ВВП на душу населения[10]. Рабство и крепостное право, казалось бы, окончательно похороненные как аморальные и неэффективные в середине XIX века, через 60 – 70 лет вернулись вновь и в милитаристских странах - сталинской России и фашистской Германии показали неплохие результаты. Темпы экономического развития СССР в 20ые – 50ые гг. ХХ века были выше, чем во всех капиталистических странах, и ведущие интеллектуалы Запада без тени сомнения предсказывали грядущее торжество социализма на всей Земле. И делались эти прогнозы в рамках той же самой материалистической логики - сложность современной экономики слишком велика для саморегулирующегося рынка, рыночная конкуренция в условиях массового производства неминуемо ведет к монополизации и т.д.

Однако с начала 60ых гг. СССР по темпам экономического роста стал отставать сперва от Японии и ФРГ, а потом и от всех ведущих стран Запада. Главным источником этих перемен был переход от сельского образа жизни к городскому, от традиционных вкусов к новым, от желания иметь всем известный минимум благ к стремлению пользоваться самым новым и самым модным. А моду предсказать невозможно. Особо подчеркну, что главным препятствием для планирования являлся не возросший ассортимент товаров (хотя и он значительно осложнял процесс планирования, прежде всего учет потребительских предпочтений), а непостоянство вкусов потребителей, их желание следовать за модой. Разумеется, нет оснований считать непостоянство вкусов и следование моде важными проявлениями свободы и индивидуального развития, скорее уместна аналогия с переходом от недобровольного и постоянного рабства к добровольному и временному, но и этих перемен оказалось достаточно для сокрушительного поражения централизованной плановой экономики в соревновании с рыночной.

Поэтому комсомольские активисты не зря рвали узкие брюки и цветные рубашки «стиляг» - они действительно спасали плановую экономику. Но сотни, даже тысячи порванных рубашек не могли остановить ход истории. Когда к середине 80ых годов уже большая населения России жила в городах и переходила к современному типу потребления, поражение плановой экономики в соревновании с рыночной стало неизбежным. И даже тот факт, что Советский Союз не дожил до экономического краха, и скончался не от своих болезней, а от неумелого лечения, в более широкой перспективе ничего не меняет. 

Но для тех, кто не стремился к рыночным реформам, конкретные причины и точная дата развала СССР и плановой экономики далеко не безразличны. Многие из них, особенно люди старшего возраста, до сих пор сохраняют традиционный стиль потребления, и для них действительно плановая экономика не только привычнее и роднее, но и объективно ничем не хуже рыночной. Однако без особого стечения обстоятельств у традиционалистов нет шансов повернуть историю вспять, вкусы более молодых и более активных горожан неизбежно будут доминировать над вкусами пенсионеров и сельских жителей, а естественный процесс смены поколений с каждым годом сокращает ряды потребителей-традиционалистов.

Но дает ли это право утверждать, что «консьюмеризм» одержал окончательную всемирно-историческую победу? Сегодня нам представляется, что мы (и, тем более, жители более богатых стран) никогда не станем довольствоваться скудным набором товаров, отобранных властью. Вполне возможно, что это так, но также вполне возможно, что человечество ждет иное будущее. Не исключено, что потребителям надоест бесконечная погоня за новым, что мир бабушкиных вещей когда-нибудь снова покажется более уютным и теплым, чем мир никелированных монстров, сегодня привезенных из магазина. А еще более вероятно, что обстоятельства вынудят людей умерить свои аппетиты. Например, за серьезной экологической катастрофой (неважно, какого сорта - скорее всего такого, о котором никто сейчас не думает) последует тенденция минимизации потребления, всемерного самоограничения как императива выживания.

Тем не менее, как бы не были приятны подобные перспективы российским традиционалистам и западным антиглобалистам, это - не прогноз, а, скорее, гадания на кофейной гуще. Сегодня стремления покупателей иметь и уметь пользоваться новыми товарами, разрушившие советскую экономику, в странах с рыночной экономикой способствуют экономическому росту. Несчастные люди, удовлетворяющиеся малым, как бы кощунственно это не звучало, объективно тянут Россию в прошлое и мешают ее экономическому развитию.

Независимо от того, успешен или неуспешен российский капитализм, ему нет реальной альтернативы при современном типе потребления. Точнее, из этого следует, что в активной части российского общества нет реальных сил, кто на деле, а не на словах мог бы уничтожить рынок, а если замена рынка редистрибуцией все же каким-либо образом произошла, то экономика была бы менее успешна, чем сегодня. Для возврата к нерыночной государственной или полугосударственной экономике недостаточно перестановок в правящей верхушке или ворчливого возмущения социальной несправедливостью. Нужны мощные социальные движения, способные заставить граждан изменить тип потребления. В нынешней обстановке полной общественной апатии таких  движений нет и пока не предвидится. Мы не можем вернуться в Советский Союз.

 

Приложение

Так как основная часть статьи носит несколько отвлеченный характер, то в дополнение к сказанному в приложении сформулированы некоторые более или менее конкретные прогнозы развития экономической ситуации в России. Разумеется, эти прогнозы не претендуют на высокую точность, ибо делать прогнозы много труднее, чем анализировать существующее положение, а в стране, где действия властей мало зависят от мнений общества, где расколото не только общество, но и внутри власти отчетливо видна борьба группировок с разными представлениями о будущем России - вдвойне трудно. Кроме того, как известно, при множестве альтернатив совпадение наиболее вероятного сценария с тем, который на  самом деле реализуется - случай маловероятный. И, тем не менее, попробую.

1. Вопреки наметившейся в последние годы тенденции усиления государственного контроля за экономикой и жизнью общества в целом и недавним событиям вокруг компании ЮКОС, массовой деприватизации не будет ни в форме национализации, ни в форме передела собственности. Действия центральной власти, безусловно, подадут пример региональным властям - и некоторые региональные компании и региональные олигархи повторят судьбу ЮКОСа и Ходорковского, но массового масштаба деприватизация не приобретет. Препятствиям к этому будут не только те причины, о которых шла речь в основном тексте, но также страх властей перед потерей стабильности в стране, сопротивление более либеральной части администрации и, главное, опасения утратить поддержку западных лидеров и место в «восьмерке».

2. Поэтому нет оснований бояться, что иностранные инвестиции в сырьевые (и даже понемногу - в несырьевые) отрасли прекратятся, западные корпорации вкладывали и продолжают вкладывать деньги в экономику стран с устойчивыми авторитарными режимами, только при этом договариваются параллельно и с бизнесом, и с властью. Когда станет ясно, что массовой деприватизации не будет, снизится и отток капитала. Кстати, в условиях больших доходов от продажи сырья и малого количества инвестиционных проектов в других отраслях экономики небольшой отток капитала может быть даже полезен как лекарство от «голландской болезни».

3. Несмотря на то, что основные политические кампании лета и осени 2003 года (борьба с «оборотнями», дело ЮКОСа и т.д.) проводятся под лозунгами укрепления законности и борьбы с коррупцией, их конечным результатом станет возрастание коррупции. В условиях, когда нарушают законы практически все фирмы, независимо от формы собственности, и   почти все экономически активные граждане, от олигархов до наемных служащих, а объектом преследования стала одна из наиболее успешных и прозрачных компаний, единственным способом защиты станут подкрепленные материально неформальные отношения с представителями разнообразных властей.

4. В выстроенной таким образом системе зависимость бизнеса от власти существенно вырастет, и, тем не менее, ее не следует оценивать как возрождение «власти-собственности». Исторический феномен власти-собственности в восточных странах и в феодальной Европе (напомню, что термин был введен А.Я. Гуревичем для описания европейского средневековья) подразумевал власть как легитимное обоснование собственности. Естественно, он включал в себя и нелегитимное приобретение собственности (от казнокрадства до ограбления купцов на дорогах), но сердцевиной феномена была именно легитимная собственность. Более поздние формы собственности, зависимой от власти, в нынешней России, в дальневосточных странах, а также в европейских странах в период модернизации в основном имели своими источниками частные договоренности, временные распоряжения властей и прямые нарушения законов. Эти связи нельзя назвать полностью нелегитимными, ибо они в значительной мере опираются на старые традиции власти-собственности и не получают безоговорочного осуждения (даже, наоборот, для части населения по-прежнему являются оправданием собственности - «с разрешения начальства»), но очень многие их формы хорошо укладываются в определение одного из видов коррупции - «захват бизнеса государством».

5. Контроль государства над бизнесом, рудимент власти-собственности, наблюдающийся сегодня во многих восточных странах и наблюдавшийся в Европе в эпоху меркантилизма, приводит не только к снижению качества рыночной среды и росту коррупции, но также способствует вложению денег в важные для развития страны проекты. Однако в России не следует ждать заметных положительных эффектов - с одной стороны, у нас нет ни традиционных, ни новых ограничителей коррупции, с другой стороны, у власти отсутствуют ясные представления о путях развития страны, а у бизнеса нет веры в способность власти предложить что-либо дельное. Проекты «поддержки отечественного производителя» большей частью сводятся к искусственному удержанию на плаву технически отсталых и нерентабельных производств.

6. На мой взгляд, наиболее вероятно, что в самое ближайшее время нас ожидает некоторое отступление в экономических реформах (под лозунгами продолжения реформ) и большее (хотя тоже и не очень большое) - в политических свободах. Вслед ним продолжится топтание на месте, складывающееся из коротких рывков то вперед, то назад, причем движение вперед будет сопровождаться принятием плохо работающих или неработающих вовсе законов, направленных на развитие рынка. Собственность-власть советского или традиционного типа не восстановится, но и эффективной рыночной экономики тоже не будет. Если цены на нефть не упадут, то экономический рост формально будет продолжаться примерно на том же уровне (товары и услуги, купленные под административным нажимом, тоже входят в ВВП), но фактически отставание от западных стран сокращаться не будет.

7. Как разрешится эта ситуация, что будет с Россией через 5-10 и более лет - предсказать, как мне представляется, почти невозможно. На мой взгляд, наиболее вероятно продолжение модернизации России и развития рыночной экономики, и принятые ранее, но не работающие «рыночные» законы понемногу превратятся в действующие правила. Но, по-видимому, мы еще не подошли к той точке, начиная с которой процессы модернизации резко ускоряются (как, например, в Испании после Франко), и, соответственно, не исключены все мыслимые варианты, а с учетом 70 лет советской власти в анамнезе - даже и немыслимые. Однако без мощных социальных и идеологических движений, способных заставить граждан изменить тип потребления, устойчивой и эффективной нерыночной экономики в России не будет.



[1] В разделе статьи, посвященном социокультурным оценкам, чтобы избежать обвинений в передергивании и не провоцировать чересчур идеологизированных споров, я намеренно не привожу никаких ссылок. Все совпадения с чьими-либо высказывании прошу их авторов считать случайными.

[2] В книге «История  хозяйства» (Пгт, 1923) можно найти и противоположные оценки, причем достаточно резкие.

[3] Вскользь замечу, что восточная традиция опоры на обычай, а на не закон, вряд ли так близка к российскому правовому нигилизму, как это принято считать.

[4] Латова Н.В., Латов Ю.В. Российская экономическая ментальность на мировом фоне. ОНС, 2001, N 4; Латова Н.В. В какой матрице мы живем? (этнометрическая проверка теории институциональных матриц), Экономический вестник Ростовского университета, 2003, т.1, N 3; Латова Н.В. Российская экономическая ментальность: какой она стала в 1990-е годы и какой тип работника сформировался в результате, настоящая интернет-конференция, http://ecsocman.hse.ru/db/msg/116475; Ядов В.А. Некоторые социологические основания для предвидения будущего российского общества. - Россия реформирующаяся. М., 2002.

[5] См., например, В. Попов, Н. Шмелев Анатомия дефицита. - Знамя, 1988, N 5.

[6] Яковенко И.Г. За победу мы по пятой осушили… http://www.liberal.ru/article.asp?Num=110.

[7] Коротаев А.В. Объективные социологические законы и субъективный фактор. - в альманахе «Время мира», вып.1, Новосибирск, 2000.

[8] Главы 7-9 в книге «Индивидуализм и экономический порядок», М., 1998.

[9] Более ранние прецеденты широкого распространения типов потребления, близких к современному, можно найти в античной истории и в Италии эпохи Возрождения. В то же время сам тип потребления, как показывает опыт истории, не ведет к торжеству рыночной экономики и даже к ее успешности. Основания модернизации лежат много глубже потребительских предпочтений. Парадокс истории состоит в том, что решающий шаг был сделан в среде с сугубо традиционным типом потребления, причем дальнейший опыт показал, что переход к индустриальному обществу может быть повторен мобилизационной нерыночной экономикой. Роль типа потребления состоит в том, что он создает такой рынок сбыта для сформировавшейся иным образом рыночной экономики, в котором нерыночные способы организации экономики оказываются неконкурентоспособными по сравнению с ней. При догоняющей модернизации последовательность действия факторов меняется, и индуцированные извне изменения экономической ментальности, организационных форм и типа потребления одновременно выступают движущими силами модернизации.

[10] Bairoch P. Economics and World History. N.Y., 1993; Мельянцев А.В. Восток и Запад во втором тысячелетии: экономика, история и современность. М., 1996; Frank A.G. ReOrient: Global Economy in the Asian Age. Berkeley, 1998; История Востока, т.3, М., 2000.

 Написать комментарий Ваш комментарий
(для участников конференции)


  • 22.12.03 Новые замечания Ю.В. Латова к дискуссии с С.В. Цирелем (Ю.В.Латов)
  • 2.12.03 Реплика Ю.Латова по поводу полемики между С.В.Цирелем и А.Л.Темницким (Ю.В.Латов)
  • 27.11.03 Социальный феномен состоявшейся идеологии и практики потребительства  (А.Л.Темницкий)
  • 26.11.03 Комментарии М.Малкиной по поводу статьи С.В.Циреля "Можно ли вернуться в Советский Союз?" (М.Ю.Малкина)
  •  
      Дискуссия