Эксоцман
на главную поиск contacts
Интернет-конференция
Поиск эффективных институтов для России XXI века

с 27.10.03 по 27.12.03

Модернизация институтов как теоретическая и практическая проблема: адекватность, трансфер, интеграция

О.В.Кильдюшов
 Написать комментарий Ваш комментарий
(для участников конференции)


В работе при анализе институциональных проблем российской модернизации рассматривается возможность использования герменевтики социального действия М. Вебера. В рамках концептуально-методологического подхода политической антропологии Современности предпринимается попытка соединить знаменитые "фрагменты" веберовского учения – теорию действия и теорию модернизации – с целью интерпретации социального бытия и возможности его изменений (модернизации). Автор не ставил перед собой задачу изложения взглядов М.Вебера и его интерпретаторов, как впрочем, и представления других теорий – теории действия, теории модернизации и т.д. Главная цель статьи – продемонстрировать эвристическую ценность и актуальность веберовского инструментария (прежде всего - понятия шанс) при выработке адекватного языка описания русской Современности.
Данный текст является сокращенной и переработанной версией раздела «Макс Вебер и российская модернизация», написанного автором в рамках проекта «Модерн и модернизация: философский дискурс и социальное событие», поддержанного грантом Sasakawa Young Leaders Fellowship Foundation (Лейпцигский университет).


История институтов – это история обманов и иллюзий

Лорд Актон

 

Ключевым вопросом российской модернизации сегодня вновь является поиск общественных институтов, адекватных как духу времени (современному институциональному развитию), так и нашим собственным представлениям о том, в какой стране мы бы хотели, могли и поэтому должны жить. При этом поставленная проблема лишь внешне имеет отношение к пафосу «перехода к рынку» и «построения демократии», тем более что формально многие экономические и политические институты Современности с различной степенью успеха были «трансферированы» в российский социальный контекст уже более 10 лет назад. Однако оппортунистическое «поведение» многих из них, например, в политической сфере показывает нам, с каким типом проблем мы имеем дело: речь скорее должна идти о необходимости демократизации институтов, чем об институционализации демократии. Под демократизацией здесь понимается, разумеется, не построение нового «царства свободы» в духе публицистов-реформаторов рубежа 80/90 гг., а исторически постоянно усиливающаяся «функциональная демократизация» (Элиас) – процесс, который Макс Вебер называл «пассивной демократизацией». Т.е. имеется в виду не «демократия» в эмпатическом смысле, но, прежде всего, расширение шансов на политическое и экономическое участие (как рост ожиданий, так и фактическое повышение вероятности для их исполнения). Очевидно, что сохранение этого общедемократического вектора развития с имеющимся политическим персоналом и в данных институциональных условиях является главным вызовом путинской модернизации, как это показывают важнейшие результаты «трансформации»: случившаяся социальная катастрофа и образовавшиеся «на институциональных развалинах прошлого» (Дэвид Старк) группы интересов.

Как это уже почти сто лет назад было показано Максом Вебером1, специфика российской модернизации заключается в «несвоевременности» политической демократизации (и возникновения гражданского общества в целом) относительно актуальных институциональных форм позднего капитализма. Дополнительную амбивалентность она приобретает в силу того, что сами институты рынка и предпринимательской культуры также находятся лишь в стадии зарождения. Таким образом, не только каузальные, но и временные отношения между ними не соответствуют классическим представлениям. Несмотря на то, что сфера политического может функционировать относительно автономно, все же очевидно, что экономическая социализация акторов – участников политического процесса, в свою очередь, может способствовать долгосрочному развитию политической системы или тормозить его. В этом смысле институционализация демократической организации в России носит комплиментарный характер по отношению к экономической трансформации. Тем не менее, одновременное появление классов новых собственников и новых политических агентов массовой (электоральной) демократии ставит перед ними трудно разрешимую проблему демократической легитимации возникших (часто юридически сомнительных и экономически дисфункциональных) отношений собственности.

Вся трагика институционального аспекта российской модернизации состоит именно в том, что политическая свобода больше не состоит в "родстве по выбору" с экономическим развитием. Напротив, предупреждает классик: "Все экономические приметы указывают в направлении усиливающейся несвободы".2 Поздний капитализм давно перестал быть делом свободного решения свободной личности. Ведь дух свободы, выражаясь языком Гегеля, уже объективировал себя в формализованных и бюрократических структурах позднего или "зрелого" капитализма. Учитывая реальное огосударствление и юридическую легализацию прав на участие и на собственность, классический (либералистский) тип свободы ни в коем случае не принадлежит ни настоящему, ни тем более будущему, а скорее относится к стародавним временам раннего капитализма. А ведь именно ему Запад обязан как классическими манифестациями индивидуальной свободы, так и своей демократической организацией общественной жизни.3

В русской модернизации, по Веберу, обостряется антиномия между свободой и институциональными рамками позднего капитализма: "Просто смешно приписывать сегодняшнему капитализму, тому, что сегодня импортируется в Россию, и тому, что существует в Америке, – этой 'неизбежности' нашего экономического развития, – родство с 'демократией' или даже 'свободой' в каком-нибудь значении этого слова. В то время как вопрос может быть поставлен лишь таким образом: как все эти вещи вообще могут длительно существовать в условиях его господства?"4 Т.е. уже при жизни Вебера принципы либерального общественного порядка и (поздне)капиталистической системы хозяйства противоречили друг другу. Стоит ли говорить, сколь наивными являются наши нынешние, доморощенные версии парного топоса-кредо «рыночная экономика и демократия» (в качестве сценария светлого будущего): оптимистическая вера в естественную гармонию интересов свободных индивидов давно «снята» более поздними формами капитализма. Малосимпатичные формы современного русского капитализма лишь подтверждают печальный прогноз классика: сегодня у нас имеется не слишком много оснований рассматривать профитеров ранней фазы приватизации в качестве носителей идей демократии и сторонников дальнейших институциональных изменений в направлении транспарентности, равенства шансов или знаменитой равноудаленности. Более того: state-capture является для многих из них основной стратегией защиты захваченных (часто в буквальном смысле) позиций от конкурентов и потенциальных претендентов. В т.ч. путем прямого вмешательства в институционально-правовое развитие с целью недопущения или замедления стабилизации и формализации институциональных рамок. В этом смысле новая русская буржуазия практически вопроизводит пресуппозиции политического (без)действия, характерные для русских промышленников нач. 20-го века. Носители либерального движения, т.н. 'буржуазная' интеллигенция, – не в смысле принадлежности к экономическому классу, а в смысле общего стиля жизни и образовательного уровня, – являлись в экономическом смысле лицами "незаинтересованными", в отличие от собственно "буржуазии", например, крупных промышленников. Этот парадокс дает основание полагать, что здесь имеет место нечто большее, чем случайная связь между политической пассивностью русского капиталистического класса и отсутствием или слабостью его интереса к либеральным, конституционным свободам "буржуазной" демократии, укорененных невидимой рукой на Западе в эпоху экономических Робинзонов.

 

Еще одним подтверждением эвристической силы веберовского анализа структурных проблем российской модернизации может по праву считаться многострадальный тезис о проблематичности (неудаче) институционального трансфера в современной России. В общей форме он формулируется в виде следующего вопроса: Почему демократические (или рыночные) институты Современности не функционируют в России, а если все же функционируют, то совсем не так (неправильно)? Или же в другой форме: Почему многие политические, социальные и хозяйственные практики (западного происхождения) оказались в России менее эффективными, чем в других странах, включая восточноевропейские? Несмотря на кажущуюся правомерность и даже определенную традиционность такой постановки вопроса, мы все же попытаемся позже перевести его на язык теории действия, основы которой были заложены Максом Вебером.

Несмотря на обилие конкурирующих определений, под институтами обычно понимаются способы координации (упорядочения) и стабилизации социального действия: правила, рамки и т.д.; они суть продукты предшествующей общественной практики. Институты – исторически объективированный результат коллективного действия, в свою очередь, стимулирующий и ограничивающий текущую и будущую социальную практику (выступающий в роли квази-субъекта общественных процессов). То, что люди сами создают культурные образцы, регулирующие их действие, означает также и то, что люди находят их уже пред-данными и ’лишь’ изменяют их посредством своего действия (независимо от того, хотят они этого или нет). Несколько упрощая и рискуя тавтологией, можно сказать, что институты – это институционализированное действие.

Чтобы не упустить из вида конститутивный характер фактического признания социального порядка действующими субъектами, полезно вернуться к основам веберовской теории институтов:

«Всегда речь идет о том […] эмпирическом смысле, который имеется в виду в каждом отдельном случае, и никогда о нормативно 'правильном' или метафизически 'истинном' смысле. Социальное отношение – даже если речь идет о т.н. 'социальных образованиях', таких как 'государство', 'церковь', 'товарищество', 'брак' и т.д., – состоит исключительно лишь в шансе, что определенное действие, направленное по своей интенции более или менее очевидно на этот смысл, имело, имеет или будет иметь место. [] Этот шанс может быть очень большим или ничтожно малым. В том смысле и объеме, в каком он действительно (согласно оценке) состоял или состоит, состояло или состоит и соответствующее социальное отношение».5

 

Данное прояснение Вебером онтологического статуса социальных институтов с точки зрения теории действия убедительно показывает, что они не обладают никакой иной, более прочной конституцией, чем другие формы упорядоченной кооперации, и являются "лишь" эмпирической последовательностью интенциональных действий человеческих субъектов, т.е. основаны на фактическом признании автономных акторов. Так как всегда при этом речь идет о шансе или вероятности того, что человеческие действия будут ориентироваться на представления о действующем институциональном порядке, то мы вместе с Вебером должны переформулировать вышеназванные – видимо уже вечные – "русские вопросы" следующим образом: Какие основания вообще имеются для того, чтобы русские за исторически короткое времени начали действовать так "современно", как этого хотелось бы западным и отечественным экспертам по модернизации России (и еще сильнее – самим ее жителям)? Какие существуют предпосылки для (пере)ориентации их коллективного действия на общественные объективации (институты) Современности? Какие шансы на признание имеются у данного социального порядка в условиях глубокой общественной дезинтеграции? Какие источники легитимации могут стать действенными (стабилизирующими)? Или самым радикальным образом: Почему вообще исходят из того, что такие социальные феномены как институты, то есть комплексы действий с их интенциональными интерсубъективными смыслами, ориентациями и ожиданиями, могут быть трансферированы (импортированы) в другие культурно-семантические пространства – сообщества действия? Что означает само наличие подобных исходных предпосылок?

Иллюзия "родства по выбору" между рыночной экономикой и политической демократией приводит в искушение доказать на деле, что они тем не менее, – даже если процессы их возникновения больше не являются темпорально идентичными, – могут per se сохранять внутреннюю интеграцию общества и способствовать формированию нового социального порядка. Однако печальный опыт (и не только русский) показывает всю недостаточность стабилизирующих тенденций, которые рынок явственно приносит с собой, для возникновения и сохранения интегрированного "общества индивидов". Если подобные надежды на (быструю) ре-интеграцию – все равно, на чем они основаны: это может быть экономический рост, политическое участие, "социальная справедливость" механизмов перераспределения – не сбываются, то это может настолько дискредитировать весь проект Современности и так сильно ограничить его социальную базу, что временной лимит и игровое пространство для его реализации могут быть еще более сужены, чем они есть и без того.

Усиливающаяся "функциональная демократизация" превращает минимальный общественный консенсус по поводу социального и экономического будущего в conditio sine qua non обеспечения динамики через стабильность, изменения через интеграцию. Иначе высокая социальная цена изменений будет воспринята как несправедливая. Если соотношение "затраты – результат" структурной адаптации остается для большинства неопределенным, то за неисполненными ожиданиями расширенного социального участия и новой (более эффективной) интеграции, как правило, следует общественное разочарование в социальном порядке, в вакууме которого коррупция и преступность угрожают стать господствующими нормами поведения, а ситуация в целом приближается к аномии.

Здесь не ставится вопрос о том, является ли демократия единственной или наиболее эффективной формой общественной интеграции. Всегда имеются альтернативные сценарии развития, как, например, по принципу "Вперед в прошлое!" После распада многих привычных институтов социальной организации и форм общественной кооперации потребность «в обществе» или Бытия-В-Мире (Хайдеггер) приобретает огромное значение для преодоления последствий дезинтеграции в результате системного кризиса и его морально-психологических компонентов (таких как, например, депрессия и утрата смысла социального бытия в национальном масштабе). Демократическое развитие форм общественной жизни получит некоторый шанс лишь тогда, когда удастся учесть подобные запросы. Успех практически зависит от того, превратится ли демократия из формальной процедуры в эффективную форму интеграции: лишь в этом случае она признается не an und für sich, а как рамочное коммуникативное пространство, где ведутся переговоры о примирении общества с самим собой (Гегель). Подобный подход функционально легитимирует процесс демократизации и усиливает "про-демократические" силы, в тоже время может способствовать развитию "полезных" представлений о самоценности демократии. Следовательно, шанс политической модернизации на успех состоит в том, "что либерализм по-прежнему видит свое призвание в борьбе с бюрократическим и якобинским централизмом и пронизывает массы старыми индивидуалистическими идеями о "неотчуждаемых правах человека", ставших столь тривиальными для западных европейцев".6

Хотя рыночная экономика капитализма неизбежно образует столь необходимый (впрочем, долгосрочно ориентированный) механизм системной интеграции, но, в любом случае, он является далеко не единственным и, тем более, никак не самодостаточным. При этом может вызывать интерес сама социально-психологическая симптоматика и дискурсивно-символическая манифестация состояний дезинтеграции: подобно давно известным и хорошо описанным в психиатрии случаям "деперсонализации", т.е. (якобы) потери идентичности, здесь также речь идет скорее о чувстве утраты интеграции, чем о действительной утрате чувства интеграции. В любом случае, такие побочные ментальные продукты модернизаций как феномен общества, воспринимающего себя разобщенным ("частичная модернизация"), или чувство неопределенного социального бытия в настоящем и, тем более, в будущем указывают на дополнительную эвристическую ценность веберовского понимания действенности социальных порядков. Ведь его инструментарий как раз и предполагает шкалу, по которой можно измерять их валидность in puncto вероятности того, что действие в своем фактическом протекании будет ориентироваться на представление о порядке, претендующем на значимость, не обладая при этом никакой иной нормативностью par excellence.

Таким образом, институциональная проблема российской модернизации должна быть поставлена не в своей привычной форме: Почему институты Современности (прежде всего капитализма и государственной бюрократии) функционируют в России иначе (девиантно, неправильно, вообще не функционируют) чем где бы то ни было (в Западной Европе, Америке или Японии)? – гораздо проблематичнее было бы объяснить обратное. По Веберу, этот вопрос должен звучать следующим образом: Какие шансы все еще остаются у нас сегодня – после распада старых отношений интеграции и солидарности, как и после крушения всех надежд на быструю реинтеграцию посредством рыночной экономики и процедур формальной демократии – для того, чтобы актуальная попытка России модернизировать себя, т. е. стать современной, вновь (как всегда?) не закончилась провалом? Речь должна идти о процессе постепенной переориентации индивидуального и коллективного действия на представление о действенном институциональном порядке современного типа.

 

Необходимость признания социального порядка Современности как рамочной структуры не только на уровне дискурса, но и на уровне действия превращает задачи предстоящей социальной реинтеграции в сложно выполнимые. Ведь при потере перспективы будущего вследствие распада, например, всей конструкции общественного менеджмента времени, настоящее становится "вечным". Практически это означает отказ от (более) долгосрочных решений в пользу (более) краткосрочных. Подобные установки к действию могут быть для отдельных акторов даже вполне "рациональными": они больше не хотят рассматривать себя в качестве инвестиционных средств для последующих поколений, не получая реальных дивидендов – результатов краткосрочно ориентированного действия. Для того чтобы остановить подобное "настоящее", социальные агенты часто готовы использовать самые различные альтернативы вплоть до очевидно сомнительных, чем дополнительно дестабилизируют ситуацию действия и "иррационально" создают дополнительную неопределенность. Отсутствие больших интегрирующих тем и метафор символизирует эту неопределенность ex negativo и провоцирует ожидание простого и быстрого "спасения".

Определенную роль в позитивном структурировании социального времени вполне могут играть демократические процедуры. Впрочем, такая формальная прогнозируемость событий нуждается в некой "содержательной" версии будущего (по крайней мере, на уровне минимального консенсуса). Выборы сами по себе еще не являются основанием для перспективы возможного развития и тем более для проекта будущей интеграции. Скорее наоборот: существует определенная опасность, что они еще более усилят чувства неуверенности, если каждый раз под вопрос может быть поставлено все. В подобных условиях, последовательные и в широком смысле рациональные стратегии поведения, основанные на доверии к долгосрочно ориентированным действиям, имеют довольно незначительный шанс. Что в свою очередь еще более отдаляет преследуемую цель общественной интеграции, которая возможна лишь при определенной стабилизации интерпретаций ситуации – практических пресуппозиций к действию.

Таким образом, поиски новой интегрирующей идентичности не являются артефактом современного традиционализма, но обусловлены самой модернизацией и будут усиливаться в дальнейшем ввиду ее все более глобального характера. Этот момент само(из)обретения общества функционально может быть описан как возникновение новой формы солидарности, которая выражает скорее общее ощущение со-участия, нежели фактическую констелляцию интересов. Эта форма часто не имеет открытой цели или адресата, но постоянно присутствует в общественном дискурсе и проявляется, например, в социальных ожиданиях, оценках или требованиях. Что вполне объяснимо: опасность бессмысленных расходов антропологических ресурсов – вследствие очередного коллективного социально-онтологического просчета – продолжает сохраняться, пока не прояснены, по крайней мере, будущие контуры идентичности самих модернизированных общества и государства. Это является важнейшей предпосылкой и, наверное, сложнейшей задачей на пути формирования социально-интегрированного общества и легитимного дееспособного государства.

Успех процесса общественного само(из)обретения будет во многом зависеть от того, насколько политическая демократия действительно станет "форумом" для общества – т.е. пространством, где не только находится рынок, но и протекает вся жизнь общества, от признания которого она и без того зависит в условиях "функциональной демократизации". При неудачах структурной адаптации – постоянной угрозе для любой модернизации (тем более в условиях усиливающейся конкуренции с глобально растущими рынками) – становится очевидным, что демократический общественный порядок не представляет собой идеальную ("ту самую") интегративную форму, а если и может приближаться к ней, то вовсе не par excellence. Симптомы потенциального стремления к "более полной" социальной интеграции недемократическим путем, становятся все более заметными на примере роста популярности популистских или фундаменталистских движений – как правило, после неудачных попыток утвердить новую политическую рациональность и правовую государственность. Или конкурировать на мировом уровне как институционально, так и технологически. Собственно все это и означает понятие "модернизация".7

Искушение простого ответа на сложный вопрос становится особенно сильным, если модернизация не в состоянии исполнить те (слишком высокие) ожидания, которые она сама пробудила, и реализация которых должна хотя бы символически восполнить социальные затраты структурной трансформации общества. Опасность, исходящая от невыполненных обещаний, исчезает лишь тогда, когда в процессе модернизации возникнут новые формы идентичности участников общего "проекта" – как в результате политического участия, так и экономической социализации. Таким образом, механизмы саморегулирования социально-организованного и вновь адаптированного сообщества действия не возникают sui generis через чисто формальную "легитимацию в силу легализации". Общественное признание и практическое доверие (ориентация действия) к демократии будут тем выше, чем быстрее будут исполнены надежды акторов на социальную реинтеграцию и на их ("справедливое") участие в национальном богатстве. Стабильная легитимация структур коллективного действия в рамках признанного социального порядка означает не что иное, как совместную идентичность со-участников и со-владельцев. Эта задача кажется трудно невыполнимой практически: конституирование общества как новой социальности должно протекать параллельно с "инструментальной" модернизацией, чтобы одновременно предотвратить социальную дезинтеграцию и экономическую стагнацию. Взаимное признание социальных агентов в процессе разделения труда и отношений обмена является предпосылкой для возникновения интегрирующего сообщества участников рынка, но оно не выпрыгивает автоматически из самих экономических форм, а должно направленно формироваться обществом и институционально гарантироваться государством. Лишь в этом случае закладываются основы идентичности субъектов, действующих в Современности: тогда они будут воспринимать ее не как нечто внешнее и отчужденное, но как пространство самореализации собственной свободной личности.

Подобное само-определение общества не только бы постулировало индивидуальные свободы при помощи институтов правового государства, но и означало бы гарантию стабильности новой коллективной идентичности. Очевидно, что реализация подобной программы может продлиться многие поколения, но это единственный шанс для любого сообщества действия, которое хочет иметь шанс.



1 Max Weber, Zur Lage der bürgerlichen Demokratie in Rußland, in: Zur russischen Revolution von 1905, MWS 1/10.

2 Max Weber, Zur Lage, S. 99f.

3 О веберовской рецепции русской модернизации см.: Jurij N. Davydov, Chancen der Freiheit in Rußland. Max Webers Sicht der russischen Revolution von 1905, in: Jurij N. Davydov, Piama P. Gaidenko: Rußland und der Westen, Frankfurt 1995.

4 Max Weber, Zur Lage, S. 99.

5 Max Weber, Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriß der verstehenden Soziologie. Hg. v. Johannes Winkelmann, 5. Aufl. Tubingen 1985, S. 13. (Пер. мой - O.K.).

6 Max Weber, Die Lage, S. 98.

7 Сильвестров С. Самоопределение российского общества в условиях глобальной модернизации // Общество и экономика. - №1,2000.

 Написать комментарий Ваш комментарий
(для участников конференции)


 
  Дискуссия