Эксоцман
на главную поиск contacts


Социология в инернет как современный вариант "розановского" стиля мышления

В.П.Козырьков


Здравствуйте, Герман Кондратьевич!

Разрешите предложить Вам свои соображения по вопросам, которые возникли
в ходе нашего разговора. Общую идею этих соображений я бы сформулировал так:

СОЦИОЛОГИЯ В ИНЕРНЕТ КАК СОВРЕМЕННЫЙ ВАРИАНТ "РОЗАНОВСКОГО" СТИЛЯ МЫШЛЕНИЯ

А теперь я буду выделять Ваши вопросы и замечания, высказывая при этом свои
суждения. Как Вы уже поняли, все они будут вокруг имени В. В. Розанова, как в прошлый
раз были связаны с именем В. И. Вернадского.

1. "Вы сами признаете, что когда запутывают смыслы слов, даже ученые одной
науки перестают понимать друг друга. Очевидна глубокая нелепость данной ситуации."

Согласен. Бывают, что запутывают. Но чаще все же запутанной бывает жизнь,
отражением и выражением которой являются наши запутанные смыслы слов. Сейчас именно
такая ситуация. Похоже, что коллективные усилия ученых в области социальной мысли
с такой запутанной ситуацией не справляются. Вернее, они и не могут справиться, так
как многообразие точек зрения умноженное на многообразие различных типов общественных
отношений и культур, которые сосуществуют сейчас в обществе, дает то, что Вы называете
"глубокой нелепостью". Короче так: нелепость жизни порождает нелепость мысли.

Но и не это даже главное. Этого-то никто и не отрицает. Есть еще и другие,
более общие причины социальной полисемантики. Дело в том, что в науке речь идет не
о словах, а понятиях, содержание которых не имеет и не может иметь однозначного смысла.
Понятие по необходимости должно постоянно меняться по содержанию для того, чтобы
выражать изменения в жизни. Если не следить за развитием науки, то может оказаться,
что ученый, даже авторитетный в свое время, начинает использовать, вроде бы, те же
самые понятия, но его уже не понимают, поскольку наука ушла вперед. Поэтому ситуация,
когда ученые перестают понимать друг друга, есть явление далеко не редкое. Согласен,
что оно нелепое для науки, но вполне нормальное для человека, так как человек слаб
и не всегда успевает за развитием науки или не стремится к этому.

Что же делать? Будем ждать гениев, которые уберут все нелепицы.

Когда-то Я. Полонский в подобной же ситуации спрашивал так:
Кто этот гений, что заставит
Очнуться нас от тяжких снов
Разъединённых мысли сплавит
И силу новую поставит
На место старых рычагов?

Итак, будем ждать гениев и "силу новую". Пока нет ни того, ни другого. Не думаю,
что такой силой может быть какая-то новая технология, пусть даже Интернет, в каких
бы превосходных тонах мы о ней ни говорили.

2. Вы пишите: "Разве для социологии не очевидно, что пока в терминологии нет
порядка, не будет эффективен, не будет понятен даже для социологов ни один анализ?"

Согласен, что во всем нужен порядок. Но что это значит? Ведь в социологии
существуют различные направления и школы, в которых сложились разные традиции, в
том числе и в использовании терминов. Есть, скажем, марксистское понимание того,
что такое "класс", но есть теория классов М. Вебера или Р. Дарендорфа, в которых
понятие класс имеет иное толкование. Что делать? Ничего тут не сделаешь. И не надо
ничего делать. Надо просто знать эти школы и традиции. Для этого и существует история
социологии.

Правда, она не только для этого существует. Например, история социология
показывает, что многие современные проблемы по сути дела, есть легко узнаваемые старые
знакомые, но только выражены они теперь иные словами и порождены в новых технических
условиях жизни человека. Извините, но я опять про Интернет. Что я имею в виду?

Так, известно, что текст в Интернете становится гипертекстом: разговорный
стиль, ссылки с возможностью мгновенного перехода в другой текст, отсутствие целостности
текста и др. Не буду говорить подробно, так как сейчас об этом пишут и без того много.
Но я бы обратил внимание на то, что все эти гипертексты очень похожи на те тексты,
которые писал в начале ХХ века В. В. Розанов. Такое ощущение, что В. В. Розанов писал
не на обрывках плакатов и не на пачках папирос, а стучал по клавишам, переговариваясь
с кем-то из участников "форума" или сидел в "чате". Поэтому изучение его творчества
позволяет понять и некоторые черты нашего духовного развития в советском обществе.
Я убежден в том, что техническое открытие всегда связано с определенной духовной
проблемой, которая вызревает не в один год.

Но все же для более полного ответа на этот вопрос я перейду к Вашему следующему,
как мне представляется, основному замечанию и вопросу.

3. "Я спрашиваю - какая будет социология в бездуховном обществе? Несомненно,
имеется в виду общая хорактеристика социологии, как науки, в формате духовный - бездуховный.
Вы на вопрос не ответили. Вы сказали, что социологией могут пользоваться как духовные,
так и бездуховные люди. С этим я согласен полностью. Потому что одну и ту же книгу
читают разные люди и реагируют на нее по разному. Но если это книга бездуховная,
например, парнографическая, то духовный скажет - гадкая книга, а бездуховный будет
ее изучать как самый любимый учебник. Сможете ли вы уделить внимание и ответить таки
на вопрос? Или нам прекратить диалог?"

На Ваш вопрос сейчас не рискнет однозначно ответить ни один серьезный социолог.
Можно, конечно, прочитать лекцию о современных направлениях развития западной и отечественной
социологии, как это делается на социологических факультетах, но вряд ли Вас это устроит.
Поэтому я попробую Вам ответить несколько иначе. Для этого привлеку творчество В.
В. Розанова. Я не знаю, читали ли Вы его работы. Но если даже и не читали, то это
не важно: важно понять, что изучение истоков современной духовной культуры позволяет
понять то, что происходит сейчас. В прошлый раз я это попытался сделать, привлекая
творчество В. И. Вернадского.

Чтобы было понятно, зачем я это делаю, скажу так: любая новая, казалось
бы, историческая ситуация, имеет свои предпосылки в прошлом истории культуры. Тем
более что в настоящее время речь идет о культуре постмодернизма, истоки которой надо
искать сто лет назад, когда возникла и активно развивалась культура модерна. Тогда
не было Интернета, но эта милая забава современных интеллектуалов мало что меняет
в существе духовных процессов. Чтобы понять что-то более сложное, надо рассмотреть
данное явление в начальной стадии, когда процессы носили простой, домашинный (без
информационных технологий!) и открытый характер. Таким характером обладает идейное
наследие В. В. Розанова. Некоторые заметки об этом очень странном социологе и я представляю
Вам в качестве ответа на ваш вопрос: какая социология возможна в бездуховной обществе?

Особенности социального мышления В. Розанова

Представьте себя современного социолога, который постоянно эпатирует своих
респондентов, заглядывает к ним в личные записи, устраивает скандалы, обижает то
"правых" то "левых" и т. п. Такой ученый работник долго бы не продержался на своем
месте. Скорее всего, так ведут себя "скандальные журналисты" (есть такой стиль в
журналистике). Правда, В. В. Розанов работал корреспондентом во множестве периодических
изданий. Но вся эта журналистская работа для него была лишь источником для существования
его многодетной семьи (5 детей) и фактического материала в создании "больших" работ,
которые, правда, состояли из кусочков и обрывков, поэтому большими они были по объему
отданного в редакцию, а не по замыслу. На этом основании кто-то его считает журналистом,
кто-то философом, кто-то политиком, но мало встретишь суждений о нем как социологе.
Социологи так себя не ведут! Ни в одном учебном пособии по русской социологии нет
анализа его идей и произведений. Разве только упомянут пару раз по разному поводу,
но не в качестве характеристики В. Розанова как социолога.

Так можно ли назвать социологом В. Розанова, если он не использует классические
социологические методы? Оценивая жанры и специфику современной социологической литературы,
мы никак не уйдем от положительного ответа на этот вопрос. Своими работами В. В.
Розанов был предтечей постмодернизма в социальной мысли, поэтому его работы могут
стоять на одной полке с книгами Фуко, Бодрийяра, Лиотара, Делеза и др. модных сейчас
авторов (К этому же выводу приходит В. Ю. Лебедев. См.: Лебедев, В. Ю. В. В. Розанов:
опыт интерпретации в культургерменевтике постмодерна / В. Ю. Лебедев // http://www.auditorium.ru/aud/v/index.php?a=vconf&c=getForm&r=thesisDesc&id_thesis=2684).
Если мы на этот вопрос даем отрицательный ответ, то наш вопрос можно переформулировать
и в обратном порядке: можно ли постмодернистские социальные дискурсы отнести к области
социологии?

Для ответа на этот вопрос сделаю одно примечание. Анализ социологии В. В.
Розанова привел меня к такому выводу: социологическое знание включено в ткань повседневной
жизни человека противоречивым образом. Оно, с одной стороны, постоянно возникает,
обновляется и существует как собственный опыт человека, как его собственная способность
воспроизводить свою субъектность, свою самость, свою интимность. Но это далеко не
социология. Но есть и другой источник социального знания, идущий из публичной сферы.
В этом случае социальное знание является уже институализированным, и его носителями
являются идеологи, ученые и журналисты. Это знание в большей мере ориентировано на
формирование профессиональных, политически, правовых, технологических и других публичных
видов деятельности личности. В этой плоскости взаимодействия и лежит ответ о характере
социологии в бездуховном обществе, который Вы хотите получить.

Какое же место занимает в этом процессе социология? Она не может быть итогом
развития личностного опыта, но не может быть и результатом идеологического или технологического
развития. В. Розанов попытался опереться на личный опыт в объяснении социальных поступков
человека, сопротивляясь апелляции к публичной сфере, видя в ней угрозу для личности,
для ее интимной сферы. Такую угрозу он видел и со стороны социологии, не уважая ни
Конта, ни Маркса, ни Спенсера, ни других социологов, рассуждавших об обществе в целом,
забыв о человеке. По всей видимости, в том виде, в каком сейчас существует социология,
она участвует в частной жизни в очень малой степени. Социология пока что официальна
и академична, поэтому в приватной жизни человек не обращается к социологии. Он идет
к врачу, к психологу, к священнику, - к кому угодно, но только не к социологу. Следовательно,
социальные идеи В. В. Розанова и идеологизированный тип социологии ХХ века противоположны,
но дополняют друг друга. Точно так же, как дополняют друг друга частная и публичная
жизнь личности.

Таким образом, социология, являясь одной из форм общественного самосознания,
несет ответственность за состояние духовной культуры общества. Она сама должна быть
одним из видов духовности, то есть быть тем, что получило название социального мышления,
социологического воображения, социального проектирования и пр. Таким образом ориентированная
социология позволяет связать социальную науку с культурой. Если этого не происходит,
то есть если социология устраняется от взаимодействия с духовной культурой, то тем
самым она становится одной из виновниц возникающей бездуховности общества. Развитие
позитивистски направленной социологии ХХ столетия показало, что так оно и происходит.
На Западе впервые это было осознано со всей ответственностью представителями Франкфуртской
школы социологии (Хоркхаймер, Маркузе, Беньямин, Адорно и др.). В последующем эта
антитоталитаристская традиция в социологии была продолжена социальной феноменологией
(Гоффман, Сикурелл и др.) Однако только в 80-е годы ХХ века было осознано, что возникает
принципиально новая культура и новый тип общества. Культура получила название культуры
постмодернизма, в общество – информационного общества.

Вот тут-то появляется и социолог постмодернистского направления. Его отличие
от классического социолога в том, что в своем исследовании он ориентирован не на
большие социальные системы, а на малые. Ему важно описать индивидуализированные социальные
ситуации и конфликты, а не социальные проблемы большой массы людей. Такую задачу
ставил перед собой впервые В. В. Розанов. С этой точки зрения его можно отнести к
социологам, но со всеми поправками, которые я отметил.

4. "Как Вы думаете, просвещенные люди должны поддерживать процесс РАЗВИТИЯ
языка, или процесс ОБЕССМЫСЛИВАНИЯ языка?

Ведь девальвация, как и деградация - это характеристика не РАЗВИТИЯ, а РАЗРУШЕНИЯ;
не ПРОГРЕССА, а РЕГРЕССА и т.д. И как, если с этим не разобраться, мы сможем оценивать
результаты работы по социологическим исследованиям - зафиксировали изменения, а что
это - развитие или разрушение - не знаем, не можем придти к общему мнению в научном
коллективе".

Это-то требование социология сейчас и не выдерживает. Она давно уже отказалась
от теории общественного прогресса, даже от самых мягких ее вариантов. Нет и принципиальных
требований в использовании методологии исследования, поэтому возможна любая парадигмальность
и любой эклектизм. Все как в жизни или, иными словами, все как у В. Розанова. Поэтому
я специально выделю черты розановского мышления в отечественной социологии.


*****
Итак, социология малой социальности должна иметь совершенно иной характер, чем
социология больших социальных систем, организаций и институтов. Она отличается по
применяемым методам, характеру систематизации знаний и взаимосвязи субъекта и объекта
социального знания. Но без отрыва частной жизни в качестве объекта изучения от жизни
публичной. Разрыв этих сфер в социологическом исследовании ведет к методологическому
кризису науки.
Социология В. В. Розанова и обозначила собой конец социологии, который наступил
вслед за его смертью в 1919 году, когда стало устанавливаться господство советской
идеологии. Социология в той форме, в которой она развивалась К. Н. Михайловским,
М. М. Ковалевским, Е. В. Де Роберти, Н. И. Кареевым, Л. И. Петражицким, П. А. Сорокиным
и другими российскими учеными, вошедшими своими трудами в ряд ученых с мировым именем,
оказалась не нужна. Новой властью она была заклеймена буржуазной и реакционной, от
которой нужно избавиться в период построения социализма.

Но может ли исчезнуть один из источников социологи, или социология вообще,
если даже ее запретить?

Как показывают современные исследования, социологию можно запретить в ее
официальной форме, но нельзя запретить социального мышления, которое начинает рядиться
в различные одежды, приватные и публичные, и удовлетворять общественную потребность.
В результате возникают превращенные формы социологии или ее суррогаты. Одной из них
и была как раз социология Розанова. Поэтому ее официальный запрет и полное умолчание
в советское время имени В. В. Розанова вообще, породило "розановскую" социологию
без самого В. Розанова. Что вполне логично, так как социологию В. Розанова социологией
в традиционном смысле этого слова назвать нельзя, ибо она является ее отрицанием,
а не утверждением и развитием. Точно так же, как отрицанием публичной жизни является
жизнь частная.

В чем же проявился розановский стиль социального мышления в советский период
развития социальной науки? В том, что советский вариант "истмата", хотя и представлялся
В. И. Лениным отлитым "из одного куска стали", на самом деле, в советской повседневности
вплоть до блаженной его кончины в начале 1990-х годов, был эклектикой по содержанию,
по форме и по тому смыслу, которая усваивалась советской образованной публикой, наполнявшей
ортодоксальные формулы тем содержанием, которое подсказывала обывательская частная
жизнь. Нужно сказать, что очень хорошо это показано в художественных произведениях
М. Булгакова, М. Зощенко, А. Платонова и др. писателей той поры, а в наше время в
социологическом романе А. Зиновьева Зияющие
высоты.

Таким образом, войдя в русскую культуру, выражая сложнейшие социальные отношения
российского общества, розановское мышление не умерло в советскую эпоху, а только
трансформировалось в новую оболочку. При всей революционной фразе, наступило господство
обывателя, его психологии и стиля мышления, которые были основой розановской научной
парадигмы.

Следовательно, характер розановской социологии есть тайна той социологии,
которая фактически существовала в советские годы, но в обществе, в котором был официальный
запрет на развитие научной социологии. Сейчас эта тайна раскрыта и розановское мышление
получила свое подкрепление и развитие в Интернет. Интернет – это некий "коллективный
В. Розанов", если будет позволительно так сказать.

Я имею в виду следующие черты розановского мышления, проявившиеся в советской
социологии:


  • продолжение бормотания "подпольного человека", пишущего "в стол". Теперь
    можно размещать эти бормотания в Интернет;

  • бесконечные разговоры уединенного на коммунальной кухне городского обывателя,
    который свои нравственно-психологические установки и разговорные формы рассматривает
    в качестве принципов социального мышления;

  • романтические порывы поверить в официальные лозунги трижды смертного простого
    советского человека, которые каждый раз заканчивались трагически: тюрьмой, ссылкой
    или психушкой.

  • сваливание в кучу, по-розановски, "опавших листьев" русской или мировой
    культуры, которые дают возможность создать уютное духовное пространство, частный
    социальный кокон, в котором на какое-то время, и хоть как-то, можно спрятать свое
    размышляющее Я. Эта черта благополучно сохраняется и до сих пор, только в качестве
    пространства для бегства сейчас все чаще выбирается Интернет.


Интернет становится особой, виртуальной формой взаимодействия частной и публичной
жизни человека. Поэтому попытки, скажем, американских пользователей полностью уберечь
себя от вмешательства других участников виртуального пространства, выглядят смешными.
Это попытка приватизировать публичное пространство, которое может существовать только
тогда, когда им пользуются все. Но американец (может быть и "русский американец",
неважно какой), не может проявлять себя, свои способности, не приватизируя при этом
предметы и условия своей деятельности. Отсюда усиление правозащитных действий в данном
направлении, рост публикаций в Интернете по данной проблеме (см., например: Интернет
и вторжение в частную жизнь; Марша С. Смит. Терроризм:
неприкосновенность частной жизни в Интернете и правоохранительный контроль за электронной
почтой и использованием сети; Информационная
приватность; Частная жизнь в эпоху
интернета: все очень плохо; СМИ
и Интернет: проблемы правового регулирования; Коммуникационная
приватность; "Privacy and Human Rights, 1999" (составлено Electronic
Privacy Information Center и Privacy International).

Итак, розановский стиль мышления, как предтеча современной социологии в
Интернете, есть явление широко распространенное в российской духовной жизни. Интернет
только усилил эту тенденцию, сделал ее доминирующей.

*****
В этой связи можно специально остановиться на той проблеме, которая тоже получила
свое определенное решение в социологии В. В. Розанова: как соотносятся социология
и журналистика? Ведь по сути дела социология, вступив в Интернетпространство, социология
становится формой журналистики, хочет она того или нет. Если этого кто-то не понимает,
то это глубокое заблуждение. Правда, журналистики особой, но все же журналистики
со всеми вытекающими отсюда последствиями. Но рассмотрим этот вопрос несколько подробнее.

5. "Я думаю, что в любом процессе прежде чем что-либо новое сделать, нужно
произвести инвентаризацию ресурсов. Это ведь азбука методологии - в социологии в
том числе. Другими словами говоря - не изобретать велосипед. /Реальный тому факт
- путь , по которому пошло развитие всей техники и "цивилизации", благодаря замене
(осознанной или нет - другой вопрос) "гармоничный" на "когерентный", хотя и то и
другое в переводе означает "согласованный". На эту тему можно проводить целое социологическое
исследование, и написать не одну диссертацию./ И когда есть слово, отвечающее целому
понятию, то просвещенный человек должен (это я так думаю, но я могу ошибаться)восстановить
историческую справедливость и вернуть слову прежнюю ценность."

Не так все просто, как Вы думаете. Когда-то В. В. Маяковский писал:

"Слова у нас до важного самого
в привычку входят, ветшают как платье.
Хочу сиять заставить заново
величественнейшее слово "ПАРТИЯ".

Теперь мне ответьте: как сейчас заново заставить сиять это слово? О партии и
партиях сейчас столько негатива наговорили, что в общественном мнении очистить это
слово от скверны вряд ли возможно. Да и нужно ли? Думаю, что политические партии
уже отжили свой век. Да их, практически, уже и нет. Они выродились в определенные
политические группировки, которые научились использовать избирательные технологии
для прорыва к власти. Свой изначальный смысл партии потеряли. Симптомом этого является
и то, что современные политические партии потеряли всякий интерес к социальной науке,
ориентируясь только на СМИ, провозгласив их четвертой властью. Следовательно, для
социологии сейчас важно выявить свою позицию не столько по отношению к политике,
к государству, сколько к СМИ, к журналистике. Позвольте высказать на этот счет ряд
соображений.

Социология или журналистика?

Новые попытки отстоять человека в качестве объекта социологии (наибольшее
впечатление в этом направлении производят научное творчество А. Турена и С. Московичи.
См.: Турен, А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии. - М.: Научный
мир, 1998; Московичи, С. Машина, творящая богов. - М.: Центр психологии и психотерапии,
1998.) происходят в условиях, когда социология вообще утрачивает свое влияние в обществе,
не сумев усвоить новый дух времени. Но зато все в порядке с духом времени у журналистов,
поэтому есть смысл обратиться к анализу соотношения социологии и журналистики.

Приведу свидетельство гуманитариев, которые имеют опыт одновременной работы,
как российских, так и в американских вузах. Например, В. Шляпентох, анализируя роль
социологии в США, приходит к несколько неожиданному для многих российских социологов
выводу: "Статус социологов в Америке сейчас довольно низок, гораздо ниже того, каким
он был в 60-е годы. Закрываются кафедры социологии в некоторых университетах, найти
работу по специальности социологу очень трудно. Это в какой-то степени результат
того, что задачи по изучению общества взяли на себя средства массовой коммуникации.
Нечто похожее происходит и в России, но в Америке это выражено гораздо ярче, здесь
имеется блестящий по уровню профессионализма так называемый "исследовательский журнализм"
(Шляпентох, В. Конструктивизм в американской
общественной науке. Доклад на Независимом теоретическом семинаре "Социокультурная
методология анализа российского общества". Семинар № 12, 29 мая 1997 г., г.
Москва // ).

К подобному же выводу о характере развития американской гуманитарной науки
приходит М. Ямпольский. В частности, рассматривая процесс закрытия департаментов
в вузах США, он отмечает, как на его "глазах происходило такое усыхание и исчезновение
департаментов социологии, потом лингвистики, которые стали исчезать из крупнейших
университетов" (Ямпольский М. Личные
заметки о научной институции // НЛО. 2001. № 50 ). В то же время М. Ямпольский
отмечает тот факт, что на место исчезающих классических дисциплин появляются такие
научные дисциплины, которые к социальной науке имеют лишь косвенное отношение. Например:
"исследование зрелищ", "киноведение" и другие новые "области".

Может быть, действительно, закрыть отделения и факультеты социологии российских
университетов, которые еще совсем недавно открылись? Ведь мы так во всем стремимся
не отставать от американцев в области социологии?

Нельзя сказать, что традиционная социология не исследует малую реальность,
различные формы частной жизни. Но лучше бы она этого не делала, поскольку, изучая
малые системы, она ориентирована больше на изучение общего, типичного в общественных
явлениях и структурах. Но в процессе типологизации все уникальное погашается, и специфические
закономерности растворяются в усредняющих образах и формулах. Все детали, мелочи,
значимые для малых социальных систем, остаются вне поля зрения такой социологии,
поскольку в масштабах жизни больших систем они оцениваются как отдельные случайные
факты. И тогда данные факты уже становятся объектами изучения иных социальных наук
(психологии, этнографии, истории, теории социальной работы, журналистики и др.),
которые возводят индивидуальные явления в ранг главного объекта своих исследований.
Социологии в этом случае остается два варианта: или воспользоваться знаниями родственных
дисциплин, или перейти к сбору социальных фактов и к их описанию без претензий на
собственные обобщения и на раскрытие специфических социальных закономерностей.

Но давайте посмотрим, что получится, если социология "отдаст" частную жизнь
в руки журналистики. Тем более что журналистика постоянно прибегает к методам социологии.
В общественном сознании существует даже стереотип о социологе как о человеке, который
изучает лишь общественное мнение в ходе разнообразных опросов. Видимо, такой публичный
образ социологии отражает одну из существенных сторон ее социального статуса и специфику
работы с респондентами, если ее легко спутать с журналистикой. С другой стороны,
при проведении опросов элементы частной стороны жизни человека, как правило, категориально
не фиксируются, а рассматривается как досадная помеха, которая мешает социологу работать
по составленной им развернутой программе социологического исследования. Он лишь думает,
как эти помехи обойти, придумывая разнообразные уловки и приемы. Этому, в частности,
служат глубокое интервью, пилотные исследования, различные коррекционные коэффициенты,
повторные замеры и т. д.

В чем же дело? Почему журналистика, как когда-то психология, начинает теснить
социологию в структуре общественного самосознания? Почему американскому социологу
трудно конкурировать с журналистами? Я уж не говорю о российских социологах. Может
быть, действительно отказаться социологам от изучения человека, а вместе с этим и
от самой социологии? То есть перейти в "режим" социальных дискурсов и нарративов,
который задается современной постмодернистской социологией.

В. Шляпентох называет следующие причины: "нет никакого интереса к большой
теории", а главной проблемой стала "проблема социального конструктивизма", то есть
то направление социальной науки, которое позволяет уйти от изучения больших социальных
систем и заняться повседневными проблемами жизни человека. М. Ямпольский, описывая
процесс развития новых областей университетской науки, тоже вынужден признать переориентацию
академической аудитории на проблематику частной жизни.

Но причины, на наш взгляд, здесь более глубокие. Без сомнения, явления частного
порядка в настоящее время становятся предметом пристрастного внимания журналистов,
в том числе и российских. И они могут дать массу конкретного материала в области
малых структур. Но "журналистские расследования", при всей их привлекательности для
общественного внимания, ориентированы не на системное изучение мелочей жизни, а на
демонстрацию их сенсационных или злободневных сторон. То есть таких социальных аспектов,
которые предназначены для пробуждения постоянной потребности в их повторении для
потребления или удовлетворения "жгучего" интереса. Точно так же, как наркотик, вызывающий
остроту ощущения. Впрочем, осознают это и сами журналисты.

Вот один из образцов журналистской рефлексии по поводу специфики в последние
годы: "В последнее время все чаще возникает проблема, связанная с тем, что я, в силу
специфики своей работы тележурналиста, вторгаюсь в частную жизнь людей, делаю ее
публичной. Я не только рассказываю о ком-то, я показываю этого человека, обстановку,
в которой он живет или работает, его окружение. Здесь всегда возникает вопрос о том,
до какого предела я могу дойти. В каждом конкретном случае приходится заново определять,
где этот предел. С одной стороны, нельзя нарушать права и интересы человека, являющегося
героем моего сюжета, с другой — долг журналиста заставляет меня полнее, ярче
обнажить социально значимую проблему, чтобы привлечь к ней внимание горожан, и, наконец,
я просто должен выполнить свои обязанности — добыть материал — ведь я
работаю в команде" (Автономная некоммерческая организация "Центр прикладной этики:
ХXI век. Тетради гуманитарной экспертизы (3). Медиа этос: тюменская конвенция —
предварительные результаты. 2. Обзор
материалов социологического исследования).

Нужно сказать, что в ХХ веке развернулся очень широкий фронт по воздействию
на частную жизнь человека, начиная от психоанализа, заканчивая журналистикой. Однако
в поле зрения социологов частная жизнь попадает реже всего. Наверное, потому, что,
в отличие от журналистики, социологию интересуют не столько броские социальные факты,
сколько исторически значимые явления частной жизни отдельной личности, которые связывают
ее с развитием культуры и общества. Причем журналист апеллирует к общественному мнению,
социолог — к истине, к общественному самосознанию, к социальным законам. Подчеркиваю,
для социальной приватологии важны не публично значимые явления, а исторически важные.
Ориентация на открытие в любой форме социального бытия общественно-целостной реальности,
тем более построение системы знаний в соответствии с заданной идеей на "всесторонний
анализ", способно лишь уничтожить уникальные, наиболее ценные явления в личной жизни
(Мы еще недостаточно оценили тот факт развития мировой социологии, что все классические
произведения этой науки были созданы на историческом материале, отмечая его даже
как недостаток, который, якобы, устраняется в ХХ веке, когда эмпирической базой социологии
стали данные конкретных социологических исследований).

И такого рода факты могут проявиться, прежде всего, в обыденной, повседневной,
частной жизнедеятельности людей, в совершении ими реальных поступков, которые в их
совокупности и в течение достаточно длительного времени могут привести к изменению
общества. Но социологически, то есть во временном, историческом отношении значимые
факты мало волнуют журналистов, стремящихся зафиксировать социально-историческую
ситуацию лишь как явление исключительное, вневременное и каждый раз наиболее значимое,
актуальное. Социально-историческая актуальность здесь подменяется актуальностью конъюнктурной,
которая во многом создается плохим "самочувствием" большой системы, а не личности.
Следовательно, журналистское расследование по своей природе тоже имеет позитивистский
характер, хотя и не сразу обнаруживаемый. Просто журналистикой делается все, чтобы
показать свою заинтересованность сторонами именно частной жизни человека, а не общественной.
Но чем больше журналистика раскрывает перед нами частную жизнь отдельных людей, чем
больше они посягают на приватную сферу, нарушая закон о неприкосновенности частной
жизни, тем меньше мы узнаем о частной жизни, поскольку при этом разрушается специфика,
структура и форма существования приватного бытия. Что же остается? Остается публичная
сфера, но только как совокупность публизированных явлений частной жизни. Или частная
жизнь наблюдаемых "объектов" находит для себя новое пространство, приобретает новые
системы безопасности от назойливых журналистов, уходя вглубь, в подполье.

Нечто подобное случилось с психоанализом в ХХ веке, провозгласившим свой
подход универсальным в раскрытии всех тайн частной жизни человека. Великий английский
писатель Д. Лоуренс еще в начале ХХ века писал о психоаналитиках: "Поначалу они вторглись
в нашу жизнь как врачи и как целители. Осмелев, утвердили свой авторитет в науке.
Не прошло и пяти минут, глядь — а они уже превратились в апостолов" (Лоуренс,
Д. Г. Психология и бессознательное. Порнография и непристойность. - М.: Изд-во Эксмо,
2003. - С. 87). В конечном счете, движение психоанализа привело к тому, что возник
вопрос о судьбе морали вообще (Там же. – С. 88).

Д. Лоуренса, которого всю жизнь обвиняли в публикации "непристойных" произведений,
трудно обвинить в ханжестве или в морализаторстве. Он так же хорошо понимал, что
частная жизнь не может не привлекать внимания науки и различных публичных организаций.
Хотя для него важнее было подчеркнуть, что искусство вообще бы не состоялось, если
бы оно устранилось от явлений частной жизни. Смысл творчества Лоуренса состоит в
том, что оно предупреждает нас о том, что разум человека, различные социальные организации
начинают разрушать такую сферу культуры, от которой зависит будущее человечества.
По всей вероятности, сейчас наступил такой исторический этап развития, на котором
культура может лишиться своего благотворного, подчас, единственного источника, если
мы разрушим очень тонкий, легкоранимый, "озоновый" слой культуры, который сформировался
в процессе длительного исторического развития в виде института частной жизни. Лишиться
под агрессивным воздействием психоанализа, журналистики, "силовых структур", массовых
коммуникаций, насилия в семье, невежества и др. факторов: как публичного, так и частного
характера.

Значит ли это, что частная жизнь должны быть священной и неприкосновенной
для науки и системы управления? Может быть, действительно, науке надо жестко следовать
юридической норме о неприкосновенности частной жизни, закрепленной в международном
праве и во всех современных государствах? (В "Конституции РФ" записано: "Каждый имеет
право на неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту своей
чести и доброго имени" (Ст. 23, п. 1). Отметим, что наличие такой правовой нормы
говорит о том, что частная жизнь уже является объектом управления, хотя и специфическим).

Нужно сказать, что в обществе существуют социальные группы, которые показывают
обратное отношение к частной жизни и к названной правовой норме. Например, богема,
демонстрирующая раскованность нравов, культивирующая творческие интересы в противовес
обывательским ценностям, пренебрегающая условностями домашнего и семейного быта.
Может быть, социология должна следовать этой богемной позиции?

Или социолог все же должен изучать частную жизнь, но занять при этом позицию
папарацци, который из секретов частной жизни делает деньги?

Или занять иную позицию, которая когда-то была характерна для окружения
суверена, для его лакеев и слуг, которые все знали о частной жизни своего господина
и на основе этой информации плели интриги и делали себе карьеру?

Или социолог должен идентифицировать себя с ролью священника-исповедника,
личного адвоката, психоаналитика, близкого родственника и другого доверенного лица,
которому раскрывают все тайны частной жизни?

Иначе говоря, представлять дело так, что требование о неприкосновенности
частной жизни ее не касается, поскольку социолог имеет своеобразный иммунитет интеллектуала,
который в силу своей профессиональной этики и своей высокой духовности является желанной
фигурой в частной жизни любого человека?

Но, все же, может быть, частная жизнь требует к себе иного отношения, а
не только того, которое выражено нормой неприкосновенности и другими перечисленными
позициями? Для ответа на этот вопрос вернемся снова к богемной позиции. По своей
сути это позиция эпатажности. Однако эпатажностью своего поведения в частной жизни
богема разрушает эту жизнь, так как нарушение норм в частной жизни, разрушение границ
области интимного осуществляется для получения острых ощущений. Но этот источник
скоро иссякает, если частная жизнь не связана с публичной, со всей сферой культуры,
за счет развития которой она воспроизводится. Многочисленные исторические факты и
научные исследования показывают это с большой убедительностью (См.: Лоуренс, Д. Указ.
соч. См. также: Бодлер Ш. Дневники // Цветы зла. Стихотворения в прозе. М., 1993;
Гении в частной жизни / Сост. Гаев Г. М.: Изд-во ОООДОМКРОН-ПР, 1999; Дали, С. Дневник
одного гения. М.: Искусство, 1991; Эткинд А. Эрос невозможного. История психоанализа
в России. М., 1994; Липовецки Ж. Эра пустоты. Эссе о современном индивидуализме.
СПб.: Изд-во "Владимир даль", 2001; Фукс, Э. EROTICA. Буржуазный век. Конвейер удовольствий.
М.: Изд-во "Диадема-Пресс, 2001).

Таким образом, мы стремимся уйти от односторонних позиций субъекта в познании
приватной сферы. Мы исходим из того, что частная жизнь по своей форме и по своей
сути есть продукт развития культуры, результат взаимодействия ее многообразных публичных
форм, опыт усвоения этих форм каждой индивидуальной личностью. Следовательно, проблема
не в неприкосновенности частной жизни, а в культуре данной области жизни, в создании
особой системы саморегуляции, в которой частная жизнь была бы источником развития
личности, а не зоной ее слабости, которая требует защиты. Должна быть такая культура
приватной сферы, которая не отделена железным занавесом от публичной сферы, а мириадами
нитей связана с ней, питает ее и сама во многом является продуктом развития общественной
сферы. Что это так, показал опыт научного исследования проституции, сексуальных отношений,
насилия в семье, публицистики, дневников, одиночества и многих других феноменов частной
жизни, которые приобрели общественное значение в культуре ХХ века.

Частное и публичное есть лишь стороны личной жизни человека, которые, развиваясь,
превращаются в особые социальные институты и сферы общества. Изоляция этих сторон
жизни человека друг от друга приводит к их деформации и, в итоге, к разрушению. Следовательно,
частная жизнь не может быть неприкосновенной. Важно, чтобы эти "прикосновения" не
были разрушительными для нее, не превращали частную жизнь в ту область, в которой
человек может свободно предаваться всем социальным порокам. Как мы покажем в дальнейшем,
таким щадящим средством воздействия и формой вмешательства в частную жизнь обладает
культура во всем ее многообразии и единстве, основой которого является развивающаяся
природа человека. Что касается правовых средств защиты частной жизни, то они не призваны
развивать частную жизнь, тем более в интересах развития человека. Поэтому вполне
логично, что в США "каждый человек имеет конституционное право обладать непристойным
материалом "в интимной сфере своего жилища. Однако нет конституционного права на
предоставление кому-либо непристойного материала для частного пользования или даже
приобретение подобного материала для частного пользования)" (Коуэн, Г. Свобода слова
и печати: Исключения из Первой поправки. Доклад Исследовательской службы Конгресса
// http://usinfo.state.gov/russki/infousa/information/95-815.htm). Короче говоря,
в частной сфере человек может даже заболеть и умереть, но без разрешения самого человека
никто не имеет права войти к нему в дом.

Тем более журналисты. Даже при разрешении хозяина, никто не даст гарантии,
что полученная информация не будет использована во вред хозяину дома. Так, С. А.
Муратов справедливо отмечает, что "не всегда разрешает проблему, однако, и согласие
самого героя на демонстрацию отснятого материала, поскольку виновник съемки может
находиться в неведении относительно подлинных намерений документалистов и не догадываться,
какое влияние эта экранная публикация способна оказать на его собственную судьбу
(реакции близких и сослуживцев). С другой стороны, согласившись с возражениями героя
против показа тех или иных отснятых моментов, документалисты рискуют свести его экранный
образ до уровня расхожих стереотипов, лишенных всяких черт индивидуальности" (Муратов
С. А. Нравственные принципы тележурналистики. Опыт этического кодекса // http://www.internews.ru/books/moral/1.html).

Подытожим сказанное. Журналист, как и социолог, тоже изучает явления частного
порядка, но это иные частности. Частности как экстраординарные, исключительные явления,
которые привлекают внимание общества своей новизной, остротой проявления, яркой эмоциональной
окрашенностью. Поэтому многие феномены частной жизни журналистикой совершенно не
замечаются. Не замечаются, во-первых, потому, что они не имеют сенсационного характера,
во-вторых, эти феномены видны только во временной перспективе, в-третьих, социолог
всегда имеет более широкое социальное пространство в виде социальной системы в целом,
а не только какой-то конкретной социокультурной среды, которую более искусно, живо
и полно может описать журналист.
Таким образом, социология имеет свои преимущества в исследовании частной жизни:
социокультурное видение проблемы, исторический подход, раскрытие диалектики частной
и публичной жизни позволяют раскрыть специфику частной жизни в ее существе, а не
в обыденном ее толковании. Поэтому она не должна сдаваться перед психологией и, тем
более, перед журналистикой. Но не должна и следовать их методологии для того, чтобы
иметь такую же популярность и славу, как психоанализ и СМИ.

Следовательно, современная проблема становления социологии частной жизни
состоит в том, чтобы уйти от двух крайностей: оппозиционности традиционной социологии
по отношению к возможности изучения частной жизни в качестве своего объекта и своеобразного
эпатажного окказионализма (От слова "occasion" — случай. Как известно, в XVII
веке была создана философия окказионализма (Гейлинкс, Мальбранш и др.), в которой
отрицалась объективная причинность в природе и признавалось царство случая, которым
волен распоряжаться только Бог. Нечто подобное происходит сейчас, но только применительно
к обществу. Но, видимо, журналистика за основу взяла все же другое, хотя и близкое
по написанию латинское слово — "casio", что тоже толкуется как случай, но только
случай сложный, запутанный, необычный. И поскольку необычность случая журналистика
стремится довести до состояния сенсации, скандала, то с этой точки зрения журналистскую
методологию можно было бы назвать эпатажным окказионализмом) журналистики в понимании
значимости приватных форм бытия
Резюме: какая социология возможна в современной России?

Если рассматривать социологию как "собственность" социологов, то поставленный
вопрос приобретает сугубо личный характер: социология будет такой, какой ее захотят
сделать владельцы. Но социология в ее реальной, действительной, повседневной форме
создается и существует не только благодаря усилиям социологов. Звучит это несколько
странно, но вполне объяснимо, если отойти от въевшихся в наше сознание стереотипов,
что социология существует только в сочинениях классиков социологии, в учебниках и
в лекциях профессоров. Но социология требуется не только в стенах вузов, поэтому
она существует не только в виде курсов лекций. Прежде чем стать материалом лекций,
определенная форма социологии вырабатывается самой повседневной жизнью. Она создается
как элемент общественного самосознания и способ открытия социальной истины; как социальное
знание, которое дается собственным опытом и включено в многообразную социальную практику
(Роль социологии в повседневной жизни раскрывается в работах А. Шюца, Г. Гарфинкеля,
И. Гоффмана, Ч. Миллса, П. Бурдье, З. Баумана, Э. Гидденса, Ю. Качанова, Ж. Тощенко,
Ю. М. Резника и др.). В этом виде она не может быть чьей-то собственностью, пусть
даже выдающихся социологов. Социология есть лишь реалистический способ мышления,
Социологос повседневной жизни, научность которого определяется степенью адекватности
характеру движения социальной реальности, изменению ее внутренних отношений и структур.
И если мыслитель, открывший немало социальных истин, не признает себя социологом
или в этом ему отказывают официальные научные инстанции, то, следовательно, таков
характер социальной реальности. Поэтому, когда мы не признаем В.В. Розанова социологом,
то тем самым мы хотим иметь не социологию в качестве формы общественного самосознания,
а некую совокупность знаний об обществе, которая нас устраивает лично (или идеологически).

С этой точки, исследование социального мышления В. В. Розанова имеет фундаментальное
значение для понимания того, что произошло с Россией в конце XX века и происходит
сейчас. А произошло то, что произошло: новое восстание обывателя в его частной жизни.
Мы видим не "восстание масс", о котором писал Ортега-и-Гассет, а восстание каждого
обывателя в отдельности, в его частной жизни. Восстание масс было в 1917 и в последующие
годы. Но не долго. Уже к концу 20-х годов массовое восстание обывателя трансформировалось
в самодовольную победу мира обывателей-чиновников, бюрократического аппарата. Однако
чиновничий мир свил себе "социальное гнездо" как некая таинственная и анонимная организация,
не обозначающая своего лидера и своих целей. Как когда-то писал А. И. Герцен, в России
царь — главный полицейский, а каждый полицейский — царь. Но не иметь
идеологии, вождей и целей — это и есть мировоззрение обывателя, живущего своей
частной жизнью. Поэтому любые "очень маленькие" социальные изменения эта социальная
группа обозначает как "очень большие": "культурная революция", "полная и окончательная
победа", "завершающий этап", "зрелое общество", "трансформирующееся общество" и т.
п. Почему? Чтобы блокировать процесс реального изменения. Громкими словами губится
любое хорошее дело. Недостаток практической социальной энергии компенсируется громкой
публичной фразой. Главное, — отделаться от решения назревших социальных проблем
красивым лозунгом и шумной компанией. Главное, чтобы все оставалось status quo при
внешних бурных мероприятиях и акциях. Сейчас продолжается то же самое. Что же делают
социологи? Они описывают отдельные фрагменты социальной жизни, боясь провиниться
в точности этих описаний, точно так же, как боится пользователь Интернет нажать не
ту кнопку, после чего может исчезнуть найденный текст. Поэтому вместо целостного
образа российской действительности мы имеем розановские "опавшие листья" (так называется
его произведение в жанре мимолетных заметок)

Таким образом, в настоящее время мы снова имеем восстание обывателя, но
в иных, чем в начале XX века формах. По своему культурному уровню оно ничем не отличается
от восстания столетней давности: та же антагонистическая социальная основа, те же
чисто материальные цели, такой же идеологический вакуум и опять сексуальная революция,
но только с большим размахом. Поэтому с такой большой легкостью влиятельные советские
коммунисты трансформировались в иную форму обывателя — потребительскую и коммерческую.
Как только перестала работать мощная пропагандистская машина, так советская коммунистическая
идеология рухнула, показав свой квазиреальный, утопичный характер: как со стороны
идеологов, так и народа. Советский исторический опыт показал, что коммунистические
идеи не имеют под собой глубокой социальной и культурной основы, если она создается
с помощью идеологии и насилия. Поэтому то, что мы сейчас наблюдаем, есть лишь открытое
восстание, восстание-месть, восстание-реванш обывателя, которое также не имеет своих
вождей и своей идеологии. Кому месть? Со стороны новой социальной элиты — народу,
который заманили коммунистическим раем, но не хватило смелости, да и не было желания
у самодовольной партийной номенклатуры, остановить набравший инерцию исторический
процесс. Тому, кто своей публичной и фанатичной верой в утопию "заставлял" номенклатуру
многие десятки лет жить по двойному стандарту.

Но восстание обывателя развивается сейчас не только в чиновничьих, но в
самых широких социальных кругах. Я имею в виду то пресловутое терпение, которое проявляют
нищие "россияне", не желая возвращения в советский строй и надеясь стать тем, чем
мечтают стать все обыватели — сытыми, довольными, богатыми и преуспевающими.
Но в действительности своим социальным терпением народ мстит самому себе. Он забивает
мячи в собственные ворота. Советский строй, сформировав наиболее заскорузлый тип
обывателя, и не мог бы иметь иного исторического конца. Все встало на свои места.
В истории всегда побеждал обыватель, поскольку он ее подлинный творец. Творец он
и современной социологии.

Вот такой получился длинный ответ. Надеюсь, что он для Вас понятен. Из него
видно, что я невысокого мнения о современной российской социологии и о социологии
вообще, хотя, казалось, как ее представитель должен пропагандировать ее позитивный
образ.

Что касается своих работ, которые Вы назвали, то можете высылать, хотя я
не понял, каким образом Вы это сделаете. Электронным?



 Написать комментарий Ваш ответ
(для участников конференции)

  • 2.02.05 Смысл слов (Г.К.Витрук)
  • 1.02.05 Каков человек - таковы и порожденные им системы (Г.К.Витрук)
  • 1.02.05 Ответ на реплику Д. М. Рогозина (В.П.Козырьков)
  • 1.02.05 Ответ на реплику В. П. Козырькова (Д.М.Рогозин)
  • 31.01.05 Слова "равнодушие" и "безразличие" - синонимы? (Г.К.Витрук)
  • 18.01.05 Душа моя скудельница. (Альберт Чубаров)
  • 17.01.05 Почему душа в Сети потеряна? (Альберт Чубаров)
  • 10.01.05 Подробный ответ на реплику Д.М. Рогозина (В.П.Козырьков)
  • 10.01.05 Где здесь потенциал, визуальный характер? (Д.М.Рогозин)
  •  
      Дискуссия