Эксоцман
на главную поиск contacts

Профессия: Ученый-экономист

Рубен Евстигнеев, Руководитель Центра экономической синергетики и макроэкономических моделей Института экономики РАН
12.10.2010
«Мы вступаем в полосу финансовой экономики. Здесь главным становится финансовый капитал… объективные обстоятельства толкают российских ученых к тому, чтобы приступить к освоению экономико-синергетического подхода – и, возможно, внести свой вклад в формирование принципиально новой – синергетической – парадигмы экономической науки».

— Рубен Николаевич, многие представляют себе экономику как самую сухую и строгую из социальных наук. Наука не «про людей», а «про деньги», сплошные цифры – да имеет ли все это отношение к гуманитарному знанию?

— Я бы сказал, экономика – как раз самая гуманитарная из наук. По-моему, гуманитарий – это тот, кто не довольствуется работой исключительно в рамках своей узкой научной специальности, а тяготеет к более широкому взгляду на жизнь. Экономическая наука предрасполагает к этому более, чем любая другая, потому что экономика – ядро любого общества, именно она определяет многие важнейшие черты культуры, политики, господствующего менталитета. Занимаясь академическими исследованиями в области экономики, невозможно, да и не нужно оставаться в рамках «чистой экономики», которая «исключительно про деньги» - это могло бы не только сузить, но исказить взгляд.

— Сохраняется ли сегодня тот огромный разрыв между отечественной и западной экономической наукой, о котором так много говорили сразу после исчезновения «железного занавеса», на рубеже 1980-х и 1990-х?

— Сегодня основные направления экономических исследований в России – приблизительно те же, что и на Западе. Нашим ученым стала доступна экономическая литература на иностранных языках, в первую очередь на английском, научная периодика – особенно упростилось получение необходимой информации с появлением Интернета. Плюс непосредственные контакты, работа в совместных проектах, стажировки в западных университетах, общение на международных конференциях – разумеется, между нашей экономической наукой и западной уже нет той пропасти, что существовала при советской власти.

Тем не менее отставание отечественной экономики от мирового уровня все еще весьма велико, на его преодоление потребуются годы и годы. Развитие науки – процесс инерционный, новые знания и методологию нельзя в одночасье завезти туда, где их сроду не было, как импортный товар. Лично я как советский экономист чувствую: родная социалистическая система меня попросту предала, отняв у меня мировую науку. Профессора старшего поколения, положившие годы героических усилий на то, чтобы вопреки всем препонам приобщиться к современной науке, вновь и вновь обнаруживают: студент любого непрестижного экономического колледжа в Европе или Америке обладает некоторыми знаниями по профессии, которых до сих пор нет у нас. Даже отечественные ученые среднего возраста нередко и сегодня «изобретают велосипед», поскольку не получили соответствующего базового образования.

Тем, кто начинает учиться сейчас, несомненно, повезло. Им надо только не прозевать свой шанс стать настоящими учеными – ориентироваться на лучшие образцы, на мировой уровень, обязательно читать профессиональную литературу не только по-русски, но и по-английски.

— В своей книге «Безмолвное знание (Воспоминания экономиста)» вы несколько раз возвращаетесь к мысли, что занятие наукой или даже просто изучение иностранного языка – это способ обретения личной свободы…

— Что касается иностранного языка – тут все просто. Когда ты можешь использовать его для общения – конечно, это путь к расширению твоей свободы. Как, в общем, и всякое полезное умение, если только его можно применить на практике. Чем больше ты умеешь сам, тем меньше зависишь от других. А уж иностранные языки способны открывать перед нами целые миры – новые страны, новые идеи и взгляды.

В советское время научная карьера становилась для нас способом некоторого расширения личной свободы в самом прямом, административном смысле. Нам как ученым разрешалось читать книги под особыми грифами – изданные не для всех, а только для специалистов. В то время, когда подавляющее большинство населения и мечтать не могло о том, чтобы хоть раз в жизни своими глазами увидеть какую-нибудь заграницу, мы ездили в командировки в изучаемые нами страны – пусть социалистические, а все-таки европейские, не так давно примкнувшие к нашему «социалистическому лагерю» и еще сохранившие что-то из прежних традиций, из другой жизни. В 1960-е мы не только по долгу службы изучали попытки соединения социалистического хозяйства с элементами рынка - чешский «социализм с человеческим лицом», югославский самоуправленческий «рыночный социализм», венгерские знаменитые сельхозкооперативы и «новый хозяйственный механизм» - но и, бывая за границей, приобщались попутно к современной культуре, совершенно недоступной для нас дома. Смотрели фильмы Феллини и Антониони, например.

Теперь все это – уже история, «железного занавеса» больше нет, но, на мой взгляд, самой волнующей загадкой современности остаются пути достижения личной свободы, настоящей свободы выбора для каждого, возможности строить жизнь по собственному усмотрению. Именно по этому показателю развитые западные страны по-прежнему далеко впереди нас. Именно это – их главное отличие от нас, а не лучшие бытовые условия жизни или, скажем, те или иные государственные и социальные институты, какие мы за последние годы во множестве пересадили на свою почву, вскоре на опыте убедившись в правоте ученых-неоинституционалистов: формальные институты не работают, если за ними нет неформальных - обычаев, традиций, соответствующей многовековой культуры.

Я уверен: в конечном счете все гуманитарные науки – и «сухая» экономика в первую очередь – ищут ответ на один вопрос. Они ищут пути к свободе для каждого.

— Накладывают ли научные занятия отпечаток на личность ученого – его характер, привычки, индивидуальные пристрастия?

— Наверно, бывает по-разному. В моем случае не будет преувеличением сказать, что научные занятия полностью определили всю жизнь вплоть до семейного уклада и обстановки квартиры. В нашей трехкомнатной квартире нет ни гостиной, ни спален – одни кабинеты, по всем стенам книжные стеллажи. Не жилье, а лаборатория. Мы с Людмилой Петровной, моей женой, оба доктора экономических наук. В последние годы стали работать вместе и писать в соавторстве – выпустили множество статей и уже не одну книгу. Но и раньше, когда наши научные пути впрямую не пересекались, мы жили общими профессиональными интересами. Нам всегда было и есть, о чем поговорить. Собственно экономика и тот социальный и культурный контекст, в котором она существует – вот содержание не только наших научных занятий, но и домашней жизни. Поэтому нам никогда не бывает ни скучно друг с другом, ни пусто – что бы ни делали, мы всегда, по слову философа Василия Розанова, «смотрим на Небо».

— Рубен Николаевич, в 1956 году, когда вы только пришли в Институт экономики АН СССР, в экономической практике господствовала плановая система, а в экономической теории – антирыночные идеи. Затем были 1960-е – попытки совместить централизованную плановую экономику с некоторыми элементами рынка, изучение опыта восточноевропейских стран. С начала 1990-х годов необходимость перехода к рыночной экономике окончательно признана не только в Восточной Европе, но и в нашей стране. Что же остается молодому поколению экономистов – только заниматься все более точной, с применением новых математических методов, «настройкой» победившего рынка? Время идейных, мировоззренческих споров для экономистов безвозвратно ушло?

— По-моему, как раз наоборот – только начинается. Вы правы в том смысле, что до сих пор экономическая наука и у нас, и на Западе развивается в основном в старом русле – русле неолиберальной традиции. Да, сегодня широко распространяются и активно совершенствуются экономико-математические методы, моделирование разных видов – в этом смысле наука отнюдь не стоит на месте. Но с идейной точки зрения развитие экономической теории, можно сказать, остановилось, потому что все играют на одном поле, точнее, на одной линии, прочерченной между двумя точками: государством и рынком.

Не только в России и других постсоциалистических странах, но и на Западе мы наблюдаем раскачивание этого «маятника». После очередного market failure, то есть проявления недостаточной эффективности рыночного механизма, государства наращивают свою регулятивную мощь – чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на президента самой «рыночной» державы, Барака Обаму. На какие огромные вливания бюджетных средств он пошел для того, чтобы преодолеть нынешний финансовый кризис. Но за этим, как мы уже не раз убеждались, следует очередной state failure – проявление недостаточной эффективности государственного регулирования. И тогда правительства сокращают свое участие в экономике, предоставляя работать «невидимой руке рынка». В течение какого-то времени разумное чередование этих двух тактик давало западным странам возможность двигаться вперед. Но сейчас, похоже, потенциал такого развития исчерпан. «Маятник» не позволяет выйти на качественно новый уровень никому, даже самым богатым и технологически развитым странам.

— Если это так, то получается, что мы сегодня переживаем конец огромной эпохи, целой эры – как в развитии самой мировой экономики, так и экономической науки. А что же дальше?

— Мировой финансовый кризис такого масштаба, как нынешний – в любом случае, явление этапное, в этом никто не сомневается. Как сказал весьма поэтично Бен Бернанке, председатель Федеральной резервной системы США, мы переживаем «конец Кондратьевской зимы» - он имел в виду, разумеется, периодические циклы развития мировой экономики, составляющие приблизительно пятьдесят лет, о которых писал еще в начале прошло века замечательный русский экономист Николай Кондратьев. Но я хотел бы сказать о другом. Судя по всему, сегодня перед нами развертывается даже более масштабное событие, чем завершение очередного полувекового цикла.

Мы вступаем в полосу финансовой экономики. Здесь главным становится финансовый капитал. Нам предстоит иметь дело с принципиально более сложной, чем раньше, экономической системой, в которой непривычно много элементов неопределенности, потому что основной движущей силой развития экономики и общества становится свободное взаимодействие всех участвующих в экономическом процессе действующих лиц: индивидов, хозяйствующих субъектов, государства, глобальных структур. Для изучения этой новой экономической реальности потребуется новая наука – экономическая синергетика. То есть примененная к экономике наука об эволюции сложных открытых систем на принципах самоорганизации.

Это слишком новая, а потому и слишком сложная научная материя для того, чтобы подробно разъяснить ее в коротком интервью. Интересующихся я отсылаю к написанной мною в соавторстве с женой, Людмилой Евстигнеевой, книге «Экономика как синергетическая система», недавно изданной московским издательством URSS под эгидой Института экономики РАН. В этой книге мы не только излагаем свою концепцию, но и подтверждаем ее достоверность на основе анализа мирового финансового кризиса.

Напоследок хотелось бы сделать еще только два замечания. Первое. На Россию сегодня ложится чудовищная нагрузка – не просто преобразиться в современную страну с развитым рыночным хозяйством, а еще и шагнуть вместе с другими, гораздо лучше нас подготовленными к этому странами в новый, загадочный мир синергетической экономики. Шагнуть и адаптироваться к нему.

И второе. Находясь в некомфортных условиях вследствие недостаточной развитости нашей рыночной экономики, Россия объективно заинтересована в разработке и реализации идей экономической синергетики больше, чем западные страны. Может быть, это шанс – как для страны, так и для нашей науки. Может быть, в данном случае мы можем отказаться от своей роли вечно догоняющих, часто лишь очень формально копирующих чужой опыт и раньше других сделать действительно принципиальный шаг вперед. Сегодня объективные обстоятельства толкают российских ученых к тому, чтобы приступить к освоению экономико-синергетического подхода – и, возможно, внести свой вклад в формирование принципиально новой – синергетической – парадигмы экономической науки.

Беседовала Александра Лацис