Эксоцман
на главную поиск contacts

Профессия – исследователь молодежи

Елена Омельченко, директор Центра молодежных исследований Санкт-Петербургского филиала НИУ ВШЭ
1.03.2013
Если государство будет пытаться делать вид, что молодежь — витрина его достижений, и закрывать глаза на проблемы, в будущем нас могут ждать неприятные сюрпризы. Они, собственно, уже начались. Для меня в характерном для нашей молодежи странном сплетении патриотизма, протестных настроений и ксенофобии нет ничего удивительного.

– Елена Леонидовна, «молодежные исследования» – отдельное направление социологии как в России, так и за рубежом.  Молодежь – понятие сложное и размытое. Кого изучают?

– Сначала отвечу на вопрос «кого исследуем». «Молодежь» – действительно понятие дискуссионное. Так что тут все зависит от типа исследований. Когда речь идет о количественных исследованиях молодежи, социологи в России и в мире опираются на существующие законодательства. «Молодежь» – это, с одной стороны, люди, которые уже могут нести уголовную ответственность (в России – с 14 лет), а с другой стороны, те, кого касаются различные социальные программы, связанные с «поддержкой молодой семьи» и т.д. (в России — до 30 лет).

Если речь идет о качественных исследованиях, все гораздо сложнее.  Существуют различные представления о том, кого изучает социология молодежи. Мне ближе определение, связанное с тем, что молодежь — это люди, которые ограничены в доступе к социальному контролю и управлению, по разным причинам не имеют власти, влияния, от их жизненных выборов и мнения мало что зависит в государственной политике. Например, в силу отсутствия социального опыта или в силу того, что они занимают невысокое социальное положение. Естественно, такие люди могут быть самого разного возраста.

Другое понимание «молодежи» связано с тем, что это люди, которые еще не определились со своей жизненной траекторией и находятся в процессе выбора. Например, те, кто получает образование. Или люди с небольшим опытом работы на данном рынке труда . Возраст и здесь может не иметь значения. Скажем, сейчас в Европе остро стоит проблема молодежной безработицы. При этом для исследователей принципиально не то, что эти люди физически молоды, но то, что они не имеют опыта работы и не могут  расти по социальной лестнице. Они могут быть 35-40-летними, но остаются «молодежью» в социальном смысле.

«Молодежь» можно выделять по определенным способам проведения досуга, которые в этом обществе считаются связанными с молодостью. Важно, что для тех, кто занимается качественными исследованиями, возраст — это социальный конструкт, а не биологический возраст. Скажем, если в обществе принадлежность к определенным субкультурам ассоциируется с молодостью, то исследователи молодежи будут заниматься изучением этих субкультур.

– Какие проблемы сейчас наиболее интересны для «молодежных исследований» за рубежом и в России?

– Самые разные проблемы. Так, и в России, и за рубежом сейчас очень популярны исследования, связанные с тем, как образ молодости эксплуатируется шоу-бизнесом или маркетингом. Быть молодым — модно. Взрослые люди стараются как можно дольше казаться молодыми. Дети пытаются выглядеть похожими на подростков. Социологи изучают то, какие черты в обществе ассоциируются с молодостью — сексуальность, здоровье, активность, склонность к риску и т.д., как это сказывается на рекламе, на шоу-бизнесе.

Никогда не утрачивают актуальности темы, связанные с имущественным расслоением среди молодежи, с молодежными рынками труда. Очень актуальна как для Европы, так и для России тема молодежной безработицы. Можно заметить, что во многих странах безработные — это в первую очередь молодежь: люди без большого опыта работы, обычно младше 30. В Прибалтике это уже привело к тому, что значительная часть молодежи уехала в страны Западной Европы. Очень остро стоит проблема молодежной безработицы в Греции, Испании, Италии. У нас эта тема тоже актуальна.

Много внимания как российские, так и зарубежные исследователи молодежи уделяют миграции.

Очень актуальны сейчас исследования протестной активности молодежи. «Молодежные бунты» – примета времени во всем мире. В Великобритании молодежь выходит на улицы, у нас происходит «Манежка».

Продолжаются исследования субкультур, это тоже «вечная» тема.

Все вышеперечисленные темы исследуются и за рубежом, и в России. В Западной Европе еще популярны исследования национальной идентичности молодежи: кем они себя считают в первую очередь — немцами и французами или европейцами?

– Чем «молодежные исследования» в Западной Европе и США отличаются от российских?

– Основное отличие в том, что за рубежом любых исследований просто больше. У нас масштабных количественных исследований проводится очень мало. ВЦИОМ и Фонд «Общественное мнение» иногда проводят крупные опросы среди молодежи, но это все. Правда, я не вижу в этом такой уж большой проблемы.  Опросы – скорее вспомогательный механизм, и я предпочитаю «качественную» методологию, а как раз она в России  развивается достаточно активно. Хотя, отмечу, что споры «качественников» и «количественников» по-прежнему популярны. Российский фонд фундаментальных исследований (РФФИ), Российский гуманитарный научный фонд (РГНФ) охотно дают гранты на «молодежные исследования». Есть и совместные исследования с зарубежными коллегами, достаточно масштабные, так как различные структуры Европейского союза охотно спонсируют крупные межстрановые проекты. Так что «качественных» исследований и в России проводится не так мало.

Скажем, сейчас наш центр принимает участие в крупном европейском проекте, посвященном изучению исторической памяти политически активной молодежи. Мы исследуем то, как самая разная молодежь, проявляющая политическую и гражданскую активность, и не вовлеченная ни во что воспринимает и воспроизводит в своей повседневной жизни и риторике разные значимые исторические события 20-го века. В проекте принимают участие 14 стран. Кроме России это страны Балтии, Германия, Испания, Италия, Португалия, Великобритания и ряд других. Все участники используют одни и те же методы: Сначала проводится опрос молодежи в выбранных локальностях — о каких событиях знают, о каких не знают, какие политические партии знают, какие — не знают. Потом проводится серия  глубинных интервью. Особый интерес связан с использованием метода кейс стади отдельных молодежных групп, солидарностей и субкультур, предполагающих глубинные интервью и включенное наблюдение.

– Какие группы вы исследуете в рамках этого проекта?

– Мы выделили несколько популярных, на наш взгляд, политических и активистских направлений. У нас есть одна проправительственная группировка — такой «пост-нашистский» проект, один из многих, есть националисты, есть анархисты, есть молодежь, которая занимается экологией.

– Включенное наблюдение как метод предполагает, что исследователь некоторое время проводит в исследуемой группировке...

– Именно. У нас одна молодая исследовательница уже включилась в проправительственную группировку. Она ездила с ними на все акции, в лагерь на Селигер и вела дневники, где описывала все мероприятия, в которых принимала участие. Потом провела глубинные интервью с лидерами, с некоторыми участниками, собрала так называемые артефакты — все то, что участники группировки изготавливают своими руками (майки, кружки, кепки и т.д.). Все это мы потом будем анализировать. Так же нашей  исследовательской командой снимается  фильм о двух молодежных компаниях: постнашистов и анархистов. Это обычная схема включенного наблюдения, которая часто используется в «молодежных исследованиях». Так, например, мы  исследуем движение «Русский бег» – это такая националистически ориентированная городская спортивная практика, в которую могут включаться самые разные люди...

– Вероятно, не всякая группа захочет позволить исследователям вот так наблюдать за своей работой. Какие существуют «рецепты внедрения»?

– Тут многое зависит от того, что за группа. Есть более или менее открытые. Но самый главный рецепт — не врать. У некоторых исследователей возникает искушение придумать какую-нибудь легенду, войти в группу якобы на общих основаниях. Этого делать нельзя хотя бы потому, что обязательно разоблачат: в век Интернета узнать, чем человек занимается и что у него за душой, несложно. Поэтому мы всегда говорим, что есть такой Центр молодежных исследований. У него есть сайт, его можно посмотреть. Приносим книжки, которые мы уже издали, показываем. Обычно нам не отказывают. Может пройти какое-то время, пока к исследователю присмотрятся. Бывает, что от первого контакта с исследуемой группой до разрешения наблюдать ее жизнь изнутри проходит несколько месяцев. Это нормально. После того, как человек получил доступ в группу, ему просто нужно учитывать, что это обычная молодежная компания, которая живет своей жизнью без него. Никто не обязан его любить и с ним откровенничать. У нас есть специальный тренинг для исследователей, где мы разбираем типичные ошибки, но по большей части просто пытаемся научить обычному открытому человеческому общению. Это главное.

В целом наблюдать жизнь группы изнутри и сложно, и не сложно одновременно. Наши исследователи — такие молодые ребята, как их «объекты  исследований», с ними легко стать приятелями. Или хотя бы привыкнуть к ним.

– Получается, возраст важен для человека, занимающегося «молодежными исследованиями»?

– Да. Когда речь идет об изучении молодежи, у «сверстников» и «старших» есть свои преимущества и свои недостатки.

Если исследователь по возрасту старше тех, кого изучает, ему нужно каким-то образом показать, что он воспринимает их как равных. То есть не приходить на молодежную тусовку на каблуках или в бриллиантах, например. Такие мелочи могут оказаться очень важными. Мы, кстати, на тренингах этому учим.

Немолодой исследователь вряд ли сможет проводить с молодежной группой столько же времени, сколько юноша или девушка. Не всякий сможет ходить на дискотеку или сидеть всю ночь в компании.

В то же время иногда взрослым исследователям рассказывают то, чего никогда не расскажут сверстникам. Я это могу сказать по своему опыту: у нашего центра был проект в Воркуте, где группа исследователей была смешанная по возрастному составу. Оказалось, что это очень эффективно. Если наши студенты могли больше времени проводить в группе, которую мы изучали, то со мной ребята были гораздо более откровенны.

В рамках «молодежных исследований» есть целый ряд вопросов, где у исследователя старшего возраста будет больше преимуществ. Скажем, исследования молодых семей. Здесь лучше подойдет исследователь старшего возраста, чем тот, у кого нет детей. Многое зависит от возрастного состава конкретной группы. Скажем, в движении «Русский бег» есть люди самых разных возрастов, и туда, соответственно, можно направлять разных исследователей.

– Исследования молодежи тесно связаны с молодежной политикой. Выступают ли в России органы власти в качестве заказчиков исследований?

– Выступают. Я работала в центре «Регион» в Ульяновской области, нам часто заказывала исследования областная администрация. Единственный недостаток у государства как у заказчика в том, что собранные интереснейшие данные часто остаются в столах у чиновников. Исследователям не то чтобы прямо запрещают, но настоятельно рекомендуют никогда не размещать их в открытом доступе — ни в публикациях, ни в прессе. Собственно, с нашими исследованиями, посвященными патриотическим чувствам, именно так и случилось. На мой взгляд, это позиция вчерашнего дня. Если государство будет закрывать глаза на проблемы и пытаться делать вид, что молодежь — витрина его достижений, в будущем нас могут ждать неприятные сюрпризы. Они, собственно, уже начались. Для меня в характерном для нашей молодежи странном сплетении патриотизма, протестных настроений и ксенофобии нет ничего удивительного.

– Если человек в России хочет заниматься «молодежными исследованиями», куда ему стоит пойти учиться?

– Любой социолог может это сделать — нужно просто найти, кто из старших коллег этим занимается, и присоединиться. Специально у нас пока ничему такому не учат, но в Санкт-Петербургском филиале НИУ ВШЭ в ближайшем будущем, вероятно, откроется магистратура по «молодежным исследованиям». Там будут учить всему, что необходимо, в том числе — правильно разговаривать с анархистами.

Беседовала Екатерина Рылько