Эксоцман
на главную поиск contacts

С помощью политической философии студенты формируют свои взгляды

Леонид Поляков, заведующий кафедрой общей политологии НИУ ВШЭ
18.09.2013
Своей главной задачей я считаю помочь студентам осознать и сформулировать собственные политические взгляды, научиться прослеживать их историю, узнавать единомышленников среди мыслителей прошлого. Кажется, мне это удается – к концу моего курса среди слушателей появляются вполне сознательные консерваторы, прогрессисты, либералы, демократы, элитисты... По-моему, это здорово. Это показывает неравнодушное отношение ребят, их мотивацию.

Леонид Владимирович, какие курсы вы преподаете?

 Я читаю лекции по курсу «История политических учений» на факультете прикладной политологии НИУ ВШЭ. Этот курс представляет собой, по сути, историю европейской политической философии от древних греков до наших дней. Особое внимание я уделяю русской политической философии – она важна для понимания современной политической действительности. Многие политические учения современности и советского периода уходят корнями в XIX век, в воззрения славянофилов, западников, почвенников и т.д.

 В чем заключается ваш подход к преподаванию?

 Я не посягаю на роль всеведущего лектора, который пришел открыть студентам некую Истину. Напротив, чувствую себя старшим коллегой моих слушателей, кто вместе с ними пытается открыть для себя политическую философию Платона, Аристотеля, Гоббса и всех остальных, о ком пойдет речь. Я не предлагаю моим студентам запомнить то, что я им рассказываю, и потом воспроизвести это на экзамене или при написании эссе. Вместе с ними я пытаюсь реконструировать логику, допустим, Платона и самостоятельно разобраться в том, как он пришел к тем или иным выводам и как эти выводы можно трактовать.

Разница между мной и студентами в том, что я это делаю не впервые. Однако мы в определенном смысле остаемся на равных, так как всякий раз, начиная курс, я исхожу из сократовского принципа «я знаю, что ничего не знаю». В результате не только студентам, как мне представляется, интересно разбираться в делах давно минувших дней. Для меня самого тексты классиков остаются живыми, я вижу, как каждый раз появляются новые, интересные их интерпретации, как студенты сами изобретают аргументы известных комментаторов Платона, Гоббса... Они учатся размышлять, отслеживать и осознавать свою логику — а это и есть одна из целей моего курса.

 Каким образом вы достигаете подобного эффекта?

 Есть два типа лекций и два типа лекторов. Первый — это когда каждая лекция представляет собой законченный интеллектуальный этюд. Такие лекции можно записывать и публиковать как готовые научные или художественные произведения. Среди них попадаются настоящие произведения искусства, но это не мой метод, так как в рамках такой лекции на самом деле нет места никому, кроме лектора. Ее можно только записать, запомнить и «положить на полку» в своей голове.

Я стараюсь в ходе лекций прибегать ко второму, «сократическому методу» рассуждения – через постоянный диалог с моей аудиторией. Рассказывая студентам о том или ином мыслителе, я не веду бесконечный монолог, но предлагаю им самим поразмышлять о той или иной проблеме и сделать из нее определенные выводы. Например, я не говорю им «Платон пишет так-то», а рассказываю о предпосылках, которых Платон придерживается, об интеллектуальной обстановке, в которой он жил и творил, о проблемах, перед ним стоявших. А дальше я предлагаю им самим решить проблемы, вставшие перед Платоном или Аристотелем. Аудитория слушает тех, кто хочет выступить, приходит к каким-то выводам. Обязательно кто-нибудь предлагает решение, которое считал правильным изучаемый нами мыслитель. Дальше я говорю — вот, Платон считал так-то, это решение было предложено таким-то студентом. Потом мы рассуждаем о том, почему именно такое решение.

Я всегда поощряю вопросы аудитории. Если кто-то не может успеть за общей работой, всегда останавливаюсь и повторяю то, к чему мы общими усилиями пришли.

 Такой метод связан с какими-то особенностями восприятия аудитории или просто больше вам нравится?

 Он и мне самому интересен, и, как я твердо уверен, хорошо адаптирован для особенностей современной аудитории. Законы психологии говорят нам, что человек не способен воспринимать монологическую речь более сорока минут. После этого ему становится скучно, он начинает отвлекаться, дремать и т.д. Две пары монологической речи — это ужасно. Наверное, такие психологические закономерности относятся к современным людям, а раньше восприятие было устроено иначе. В конце XIX века Владимир Соловьев собирал огромные аудитории на свои публичные лекции о богочеловечестве. Они длились по пять часов. По четыре-пять часов длились публичные лекции Иоганна Фихте. Учитывая, что оба они были популярные лекторы, наверное, тогда людям это нравилось. Сейчас такое себе представить невозможно. «Клиповое мышление», «фрагментарное» – назвать можно как угодно. Это не плохо и не хорошо, это реальность, с которой приходится иметь дело. Но мне нравится.

 Какие темы даются вашим студентам тяжелее всего?

 Немецкая философская мысль очень сложна для восприятия. Особенно это относится к Гегелю и Канту. У них очень своеобразный, сложный философский язык, к которому непросто приноровиться. Тем более студенту второго курса, тем более студенту нефилософского факультета. У будущих философов все же есть специальная подготовка для чтения таких текстов, у наших студентов ее нет.

 Как вы решаете эту проблему?

 Во-первых, мы выбираем тексты попроще для восприятия. Я не даю своим студентам читать «Критику чистого разума» Канта, выбираю более легко написанные работы. То же с Гегелем.

Во-вторых, мы сначала на лекции разбираем логику Гегеля и Канта с моей помощью. Я пытаюсь изложить их интеллектуальные предпосылки простыми словами, дальше студенты уже сами приходят к пониманию логики мыслителей. Это помогает им «продираться» сквозь тексты, которые дают им читать к семинарским занятиям. Семинары у нас после лекций, так что студенты хорошо подготовлены для чтения текстов.

Конечно, это неизбежная вульгаризация. Философия неотделима от языка философа, так что по-хорошему излагать Гегеля «просто» – неправильно. Это приводит к упрощению и уплощению понимания. Однако я понимаю, что мои студенты не философы. Моя задача в данном случае – помочь им уловить общую логику Гегеля, его взгляды на философию государства и права. Я должен научить их понимать, что такое «отчуждение человека от себя» – это ключевое понятие для гегельянской философии, которое впоследствии станет очень важным для понимания марксизма вообще и русского марксизма, русской революционной мысли в частности. Я должен помочь студентам понять, что Гегель мог иметь в виду, когда говорил о государстве как о «шествии Бога по Земле». Но задачи сделать их специалистами по философии Гегеля или Канта у меня, к счастью, нет. Так что я могу себе позволить небольшую вульгаризацию ради понимания общего смысла работ этих философов.

Своей главной задачей я считаю помочь студентам осознать и сформулировать собственные политические взгляды, научиться прослеживать их историю, узнавать единомышленников среди мыслителей прошлого. Кажется, мне это удается. Студенты пишут эссе, сами выбирая темы — всегда популярна тема «Мой любимый политический мыслитель». И видно, что к концу курса среди слушателей появляются вполне сознательные консерваторы, прогрессисты, либералы, демократы, элитисты... По-моему, это здорово. Это показывает неравнодушное отношение ребят, их мотивацию.

 А философские пристрастия студентов вы в своих лекциях учитываете?

 Мне кажется, любому преподавателю стоит учитывать симпатии студентов, пытаться разобраться в том, за счет чего им нравится то или это и соответствующим образом менять манеру преподавания. Я бы сказал, что в целом студенты любят парадоксальность, хороший легкий слог, яркость. Среди 70-90 студентов, слушающих мой курс, всегда найдется несколько поклонников Ницше. Причем это единственный, пожалуй, мыслитель, которого дети читают сами еще в школе. Он популярен из-за парадоксальности, из-за яркого слога — им многие просто заворожены. Самый популярный русский мыслитель — Чаадаев. Берет он тем же. Как он лихо объявляет свои разоблачения бессмысленности так называемого «русского пути» в истории высшей разновидностью патриотизма, любовью к Родине с открытыми глазами!

Один из главных «любимчиков» любого поколения студентов — Никколо Макиавелли. В своем «Государе» он создает очень обаятельный образ «начальника». К тому же я преподаю студентам второго курса, ребятам 18-19 лет, а юному возрасту в целом свойственны высокие моральные принципы. Макиавелли же отделяет политику от морали, бросает вызов очень естественному желанию соединить политику и этику. Это производит сильное впечатление, «взрывает мозг» – как сказали бы мои студенты. Очень популярен Руссо — он тоже берет парадоксальностью письма. Его главный парадокс, который мы рассматриваем, — как можно кого-то принудить к свободе. Мы с ребятами всегда об этом много рассуждаем и те, кто решает для себя, что да, к свободе принудить можно, становятся большими поклонниками Руссо.

Достаточно популярен Гоббс. На занятиях по Гоббсу я всегда показываю обложку к первому изданию «Левиафана» – она очень выразительна. Там из земли вырастает огромное тело, состоящее из маленьких человечков, и лишь лицо у него собственное - человеческое. На занятиях по Гоббсу я всегда стараюсь помочь ребятам отойти от клишированного школярского взгляда на этого мыслителя, объявляющего его основателем тоталитаризма. Да, на первый взгляд кажется, что Левиафан — это такой зверь, машина, все подавляющая. Но на самом деле государство Гоббса — это государство свободы, потому что там железно установлен принцип: «все, что не запрещено, – разрешено». Многие в результате проникаются гоббсовым обаянием. Нравится студентам Локк — его более либеральный последователь.

 Что бы вы могли посоветовать молодым преподавателям истории политических учений? Каких ошибок им стоит избежать?

 Есть две крайности. Избегать стоит обеих. Историк философии — это человек, излагающий чужие мысли. Он может быть простым транслятором чужих идей. Машинкой для передачи идей великих. Это неправильно, потому что транслятор всегда хуже оригинала, а дать ту или иную трактовку идеям великих может каждый, кто их прочитал. Другая крайность — это избыточная интерпретация. Преподаватель воображает себя этаким режиссером, который ставит трагедию под названием «Платон» для своих студентов так, как ее не ставил никто до него. От Платона в результате не остается почти ничего, весь смысл сводится к оригинальности постановки. На мой взгляд, путь хорошего преподавателя должен пролегать ровно посередине между этими двумя крайностями.

Беседовала Екатерина Рылько