Эксоцман
на главную поиск contacts

Изучение классического искусства поможет понять менталитет людей Востока

Евгений Штейнер, профессор отделения востоковедения НИУ ВШЭ
15.04.2014
Изучение классической культуры Востока при подготовке востоковеда — основа основ. Понимание причин колебаний рынков или мотивов деятельности японских политических партий не поможет студентам понять, как думают японцы, чем они отличаются от нас и прочих людей западной культуры, почему они стали такими, какими мы их знаем. Изучение японского классического искусства призвано рассказать о том, что сами японцы называют «японское сердце»: о сути их народа, страны и культуры.

— Евгений Семенович, какие дисциплины вы преподаете?

— В Вышке я сейчас преподаю три курса бакалаврам. Это «Визуальное искусство изучаемого региона», то есть классическое изобразительное искусство Японии — в двух вариантах, для 3 и 4 курсов, и «Литературная традиция изучаемого региона» — японская классическая литература. Еще я читаю магистрам курс «Social Hierarchy in East Asia» — в это широкое название входит и рассмотрение общественных отношений, и особенности государственного устройства, и взаимоотношения полов.

— Как вы оцениваете место ваших курсов в процессе подготовки профессиональных востоковедов?

— На мой взгляд, их место в подготовке востоковедов, особенно если говорить о востоковедах в НИУ ВШЭ, совершенно особенное.

В нашем университете большое внимание принято уделять вполне определенным дисциплинам — экономике Дальнего Востока, отдельным рынкам, политике, социальной структуре дальневосточных обществ и т.д. и, конечно, языковой подготовке. Это все очень важно и, насколько могу судить, вполне неплохо делается. Это совершенно оправданно, так как большинство наших выпускников будет так или иначе заниматься какими-то практическими вещами, связанными с торговлей, экономикой Дальнего Востока, может быть — изучением политических партий и движений. Кто-то станет каким-нибудь менеджером-референтом, а кто-то — переводчиком.

То, что студенты изучают под руководством наших преподавателей экономики, политологии, менеджмента, других подобных дисциплин, по-своему важно и интересно, это поможет им потом зарабатывать, вероятно, неплохие деньги. Но современный мир меняется очень быстро. Невольно приходится изучать многое злободневное — а это часто сиюминутное и преходящее. И если под этим устаревающим и неактуальным нет структурообразующей основы — то остается мало что. По моему мнению, именно изучение классической культуры Востока при подготовке востоковеда — основа основ. Понимание причин колебаний рынков или мотивов деятельности японских политических партий не поможет студентам понять, как думают японцы, чем они отличаются от нас и прочих людей западной культуры, почему они стали такими, какими мы их знаем. Изучение японского классического искусства призвано рассказать о том, что сами японцы называют «японское сердце»: о сути их народа, страны и культуры.

Изучать японское классическое искусство для японоведов важно, но в то же время — весьма непросто. Оно отличается от привычного нам западного искусства. И преподается по-другому, чем большинство дисциплин, которые ребята изучают. Важно научить видеть не только подчас скрытое содержание, но и помочь оценить и полюбить формальные средства выражения — т.е. своеобычную японскую эстетику.

— А вы можете привести примеры того, как классическая культура Японии дает о себе знать в современности, чем она важна?

— Конечно. Прежде всего, само отношение японцев к их классической культуре куда более бережное, чем в России или Европе. В Японии речь человека культурного, получившего хорошее образование, будет пестрить аллюзиями, ссылками на классические произведения. Если вы с ними незнакомы и не умеете их узнавать, вам будет просто неудобно.

Яркий пример того, сколь важна для японцев их культура — отношение к каллиграфии. У нас после появления клавиатур от руки почти не пишут. В Японии по-прежнему высоко ценят классическое искусство каллиграфии. Ежегодно под Новый Год проходит конкурс, в ходе которого выбирают «иероглиф года». Он вызывает в стране огромный интерес. А несколько лет назад вышел конфуз: тогдашний премьер-министр Японии Асо Таро захотел отличиться и вывел один замысловатый иероглиф с ошибкой. Так вот, если не иметь представления о каллиграфии как части классической культуры Японии и ее значении, то многие вещи востоковеду будут просто непонятны, а значит, он будет постоянно упускать массу важных нюансов — не говоря уж о том, что многие рукописные надписи он не сможет прочитать. Я, конечно, не учу студентов каллиграфии — курсы мои иные, но стараюсь немножко показывать и разбирать аутентичные надписи.

Если говорить о важности искусства живописи, то японская классическая живопись поможет будущим востоковедам лучше понять отношение японцев к, скажем, телу, сексу и эротике, а также специфический японский юмор. Некоторые произведения японской классической живописи (в жанре сюнга), на взгляд любого человека западной культуры, — самая настоящая порнография, с очень детально прорисованными половыми органами и т.д. В начале такие произведения производят на неподготовленных людей совершенно шокирующее действие. Нужно научиться понимать, что с японской точки зрения это не порнография, в этом для японцев не было ничего неприличного. Некоторые такие картинки использовались как учебные пособия для вступающих в брак. Многие откровенные изображения относились к шуточному жанру, который так и назывался — «веселые картинки» (вараи-э). Т.е. они переводили сексуальное начало в человеке в освященные давними традициями культурные практики. Нужно научиться вникать в детали такого рода живописи, чтобы понимать, как ее воспринимают сами японцы. Иначе можно попасть впросак или просто заблуждаться на их счет.

В общем, японская классическая культура — важный инструмент понимания Японии. Это отдельный язык и, чтобы по-настоящему понимать японцев, изучить ее едва ли не так же важно, как изучить собственно японский язык.

— С какими сложностями вы сталкиваетесь в процессе преподавания своих дисциплин?

— Прежде всего, я заметил, что многие студенты не любят ходить в библиотеку и искать там литературу, а некоторые вообще не знают, где и как следует это делать (я говорю о 3 и 4 курсах). А с другой стороны, первокурсникам задают написать курсовую работу по историографии. Т.е. вроде бы это очень хорошо — пусть сразу учатся искать нужную литературу и разбираться в ней. Однако мне пришлось столкнуться с тем, что некоторые понятия не имеют, где и какие есть библиотеки, как надо работать в каталоге, по каким базам данных смотреть статьи и т.п. Как же в таком случае они сумеют справиться с заданием (а такие они получают) дать историографический обзор — т.е. критически оценить содержание разных работ разных авторов? Прежде чем они будут способны осмысленно выполнить историографическое задание, они непременно должны получить навыки библиотечно-библиографического поиска и описания. Для этого было бы достаточно всего нескольких занятий и сдачи реферата.

— Если говорить о курсах литературы и искусства, то для меня некоторая сложность состоит в том, что студенты не имеют представления о японском классическом искусстве, когда приходят ко мне на третьем-четвертом курсах. В результате мне приходится в достаточно сжатые сроки давать им представления о вещах очень непростых для понимания. С этим очень сложно что-то сделать: на первом-втором курсах их знание японского языка просто недостаточно для понимания классических текстов. Тем не менее мне кажется, в будущем стоит подумать об изменении программы. Скажем, ввести короткий пропедевтический курс истории японской словесности для первокурсников. Читать тексты они могли бы на русском или на английском, существует масса прекрасных классических переводов. Это позволило бы им изучить общую линию развития японской литературы, тенденции, а потом уж переходить к особенностям поэтики, к отдельным стилям и жанрам.

— Как вы преодолеваете эту сложность?

— Я стараюсь исходить из того, что лучше дать меньше тем, но дать их типологически. Я не пересказываю студентам биографии известных поэтов и писателей и не перечисляю все шедевры. Вместо этого я стараюсь показать историю возникновения каждого жанра, каждой формы и показать место этой формы или жанра в общей истории литературы. Стараюсь глубоко разбирать каждую форму или каждый жанр с примерами. Начинаю я с, казалось бы, очевидного: зачем японцы в древности слагали стихи? Оказывается, не просто чтобы выразить свои лирические чувства…

Такой подход предполагает изучение небольшого количества текстов и глубокую концентрацию на каждом из них, то, что я называю «медленное чтение». Я отступаю от распространенного подхода рассказывать, несмотря на нехватку времени, как в истории японской литературы один автор сменял другого и что написал каждый... Мне кажется, это можно найти в справочниках и обзорных материалах по истории литературы и прочесть самостоятельно. Но история имеет свойство забываться, а даты — путаться. Особенно когда сквозь историю несутся галопом. Мой подход имеет некоторый недостаток — немалая часть авторов и текстов остается за скобками, зато студенты, как я надеюсь, начинают понимать, как устроен очень заметный «кусок» японской культуры, почему он стал таким, каким мы его знаем, и насколько сильно он отличается от русского и западного искусства или от японского же, но другой эпохи или другого направления.

— Хотелось бы услышать пример того, как вы излагаете студентам какую-то тему…

— Ну, скажем, классическая поэзия. В японской культуре издавна существует такая стихотворная форма, как танка, стихотворение в 31 слог. У нее очень жесткая структура и детально разработанная поэтика. Это общая особенность всех японских поэтических текстов. Здесь нет свойственного западной и русской поэзии разнообразия форм, нет привычных нам длинных поэм.

Как могло сложиться так, что японцы умещали то, что они хотели сказать, в такие скупые формы? Дело в том, что ключевые особенности японской поэзии — это суггестивность и интерконтекстуальность. Каждое стихотворение существует в широком контексте того, что уже было написано раньше. Почти каждое стихотворение содержит аллюзии к другим стихам или к общеизвестным поэтическим тропам. Особое внимание я обращаю на то, в каких ситуациях слагались и произносились танка, как они фиксировались в письменном виде. Разбираю принцип составления антологий, которые являлись не просто сборниками отдельных танка, но цельными текстами особого рода. Т.е. стараюсь обратить внимание на то, что все связано со всем, что все не просто так.

В принципе, сложить танку мог любой грамотный человек. Но люди ученые не просто складывали стихотворение определенного размера, они строили свое собственное здание на мощном фундаменте классического наследия. Чтобы подчеркнуть связь того или иного стихотворения с предшественниками, обыграть контекст, в японской поэзии есть масса специфических приемов. На занятиях мы со студентами разбираем каждый из этих приемов (скажем, «песня-изголовье»), находим отсылки к другим произведениям в рамках каждого текста.

Многослойность характерна не только для японской литературы, это важнейшая характеристика их культуры в целом.

— А как вы показываете интерконтекстуальность японской живописи?

— Классические японское искусство — искусство традиционное. Художники следовали неким образцам и в сюжетном, и в формальном отношениях. Нередко эти образцы восходили еще к китайскому классическому искусству. Я показываю эти прообразы, делаю акцент, с одной стороны, на иконографическом репертуаре мотивов, а с другой — на типических художественных особенностях, присущих тому или иному художнику или школе. В общем, я стараюсь, чтобы студенты развивали глаз и могли типологически классифицировать произведения, даже если они никогда раньше не видели какой-то конкретной картины. А интерконтекстуальность можно увидеть и в средневековой пейзажной живописи тушью, и в гравюре раннего нового времени. Например, в этой гравюре, которая отвечала вкусам широких городских масс любителей искусства и героями которой были чаще всего актеры и куртизанки, было заключено множество аллюзий (часто иронических) на аристократических героев древности и события минувших веков. Кроме того, я подробно объясняю прагматическое значение картинок — зачем их создавали и как использовали — т.е. вписываю их в широкий контекст старой японской культуры и стараюсь показать, что на эти картинки не просто поглядывали, когда нечего было делать. Они были важной составляющей визуального окружения японцев и средством их связи с классическим наследием — и, разумеется, средством развития художественного вкуса.

Ну вот еще пример: на нескольких занятиях мы разбираем «Манга» Хокусая — пятнадцать его альбомов, которые можно назвать энциклопедией старой японской жизни, это огромный исторический труд в картинках. Я показываю его связь с японской религиозной традицией, с тем, как изображали различные фигуры — Будду, бодхисатв и разных святых, китайских мудрецов и книжников и т.д. Мы внимательно рассматриваем детали одежд, утварь, изучаем, как те же фигуры изображались в старой иконографии, выявляем сходство, смотрим, что откуда пошло. Потом я рассказываю, как Хокусай повлиял и продолжает влиять на японскую живопись в дальнейшем. Современная японская манга, романы в картинках наподобие комиксов, очень популярные в Японии и на Западе, тоже ведут свое происхождение в значительной степени от Хокусая.

К сожалению, с изучением живописи у меня есть одна сложность — парадоксально, но в университете нет аудиторий с необходимым затемнением. Надеюсь, эту проблему компетентные органы все-таки решат.

Беседовала Екатерина Рылько